Уважаемый господин редактор!

Прочитав в "Коммерсанте" рецензию А.Толстовой на эрмитажную выставку "М.В.Ломоносов и елизаветинское время", я страшно огорчился. Дело в том, что я хорошо знаю Аню Толстову, когда-то читал ей и ее однокашникам лекции на факультете истории искусств в Европейском университете в Петербурге. Аня - одна из блестящих выпускниц университета, с годами она стала незаурядным интеллектуальным журналистом, и я с удовольствием читаю ее обзоры и рецензии в изданиях "Коммерсанта" - остроумные, острые, но всегда с глубоким знанием дела и тактом. И тут такой прокол! Невозможно, несмотря на мое доброе отношение к ней, согласиться ни с формой рецензии, ни с ее содержанием, о чем, собственно я и пишу вам.

О форме. Будто и не Аня Толстова все это писала, а заправский "журналюга", которому все равно, кого разделать под орех. Тут и хлесткие, а местами разухабистые выражения, вроде "идеологических подпорок", "манифест интеллектуальной растерянности", "науки верноподданичества", "оттягать раку". Тут и походя удар наотмашь по создавшему выставку "русскому отделу" (так небрежно назван в статье Отдел истории русской культуры Эрмитажа). Тут же заодно досталось и всей нашей науке, в некотором смысле и мне, некогда тоже "проедавшему какой-нибудь западный грант" (спасибо, что не упомянуто о "шакалящих у иностранных посольств"). Получил свое и сам Ломоносов, который назван почему-то в кавычках "холмогорским самородком", хотя он и в самом деле был самородком без кавычек (нормы русского языка позволяют употреблять в переносном смысле это яркое понятие из языка золотодобычи).

О содержании. К сожалению, рецензия написана без знания дела, как исторического, так и музейного. Нет никаких оснований утверждать, что выставка 1912 г. "превратилась в манифест мироискуснического эстетизма". Ни по тогдашней прессе, ни по оставшейся после той выставки брошюрке-путеводителю, ни по книге Н.Макаренко о мозаичных работах Ломоносова на выставке 1912 г., судить подобным образом невозможно. Допускаю, что в сознании рецензента возникла аберрация, связанная с общественным эффектом другой, организованной ранее мирискуссниками, "Историко-художественной выставке портретов" в Таврическом дворце в 1905 г., которая действительно претендовала на своеобразный эстетический манифест "Мира искусства".

Теперь о музейной стороне дела. Нужно признать, что приходя на выставку мы, простые посетители, не обязаны знать ни о том, сколько трудов стоило организаторам выставки собрать и разместить экспонаты в  витринах, ни о том, какая концепция выставки была принята и реализована ее авторами. (Я даже сознательно не читаю вступительных слов, обычно предваряющих выставки, чтобы составить свое представление о том, что увижу далее). Иное дело рецензент. Уж он-то был обязан знать несравненно больше, чем мы, обыкновенные посетители, ему непременно нужно глубоко вникнуть в идею выставки, в то, как она реализована и тогда уж все хладнокровно оценить. Увы, в рецензии нет ни следа этого знания. По неведомым нам причинам автор вдруг избрал гендерный принцип оценки выставки ("Сразу думается, что речь пойдет про мужчину и женщину, про мужскую и женскую стороны эпохи") и был разочарован тем, что этот принцип не соблюден, а под конец даже огорчился, что выставка заканчивается надгробием Александра Невского, а не чем-то другим, надо полагать, безусловно гендерным. Похвалив авторов выставки за то, что они не устроили музейную показуху советского образца о "первом нашем университете", Аня почему-то стала "по-стариковски" брюзжать, что мол, увы, "сейчас-то разучились делать выставки про ученых так, чтобы из книг и научных приборов получались захватывающие истории". Ну, во-первых, когда такие выставки "про ученых" делали и кто? Во-вторых, увы, жизнь ученого дает мало увлекательных сюжетов (если это не Индиана Джонс). Обычно от ученых мало что остается "захватывающего", музейно-выразительного. Ведь главное, что они передают потомству - это идеи, мысли. А это - вещь виртуальная, постигаемая не в музее. Между тем, нынешняя выставка в Эрмитаже дает максимально возможный в наших условиях материал об ученом и времени, в котором он жил, и за это создателей выставки можно только благодарить. Во-вторых, нужно все же исходить из представлений о некоей традиции эрмитажных выставок. Музей-лэнд, интерактив здесь невозможен. Увлекательно проверить закон Лавуазье, как это делал Ломоносов, посредине зала (нечто подобное можно, например, сделать в политехнических музеях Америки) нереально, да и не нужно. При этом, неясно, с какой стати автор рецензии решил, что Ломоносов "является... в роли переводчика трудов ученых немцев". Он не занимался переводами ничьих трудов, а в витрине выставлены переводы на иностранные языки написанных им книг! И, кстати, произведения знаменитого гравера Михаила Махаева никто "рисунками" не называет.

Ну, это все мелочи. По-настоящему, меня огорчило другое. Это - явный, не скрываемый автором подтекст рецензии, отраженный и в хлестком названии "Наука верноподданичества", и в заключении, да и во всем тексте рецензии. Подтекст этот - в желании показать, что нынешнее "верноподданичество" великого музея, чей директор вошел в пресловутый "Народный предвыборный штаб Владимира Владимировича Путина", находит "идеологические подпорки" в истории "верноподданного" Ломоносова. И в этом, мол, и состоит "полная интеллектуальная растерянность" музея. Отсюда и выставка якобы не удалась. Вообще-то это удар из категории запрещенных, ибо те, кому он адресован, ответить на него не могут. Я же в этом смысле свободен и скажу, что уж много лет варящаяся в культурном супе столицы Аня прекрасно знает, как складываются отношения власти и  культуры в нашей стране. И во времена Ломоносова, и сто лет назад, и теперь ничего не изменилось - культура и наука в нашей стране живут подаяниями и подачками, получаемыми от власти, будь она в обличии Ивана Ивановича, Сергея Юльевича или Владимира Владимировича. Это, как говорится, медицинский факт. Ни великие музеи страны, ни прославленные научные институты РАН (не говоря уже о простых провинциальных музеях и библиотеках), никогда не смогут просуществовать самостоятельно. На заработанные ими деньги даже счета за газ-воду-свет нельзя оплатить. Так уж случилось исторически, что ни культура, ни наука никому в нашей стране, кроме государства, не нужны. Откуда же вырасти этому капризному цветку на нашей земле? - ведь в стране до Петра не было ни университетских традиций, ни вольных городов, ни богатых купцов-меценатов. Да и два десятилетия постсоветской жизни показали, что весомых грантов на науку и культуру от нашей буржуазии и  госкорпораций не дождешься (это не футбол), и до возникновения организаций типа оплеванного нашей властью и фактически изгнанного из страны Фонда Сороса нам не дожить. Поэтому, не будь у нас Ивана Ивановича Шувалова, первый университет в России возник бы не в 1754 году, а лет сто пятьдесят спустя, не будь у нас всесильного Сергея Юльевича Витте, не видать бы нам Политехнического института, откуда, как известно, вышли наши физики, ставшие впоследствии нобелевскими лауреатами. Наконец, не будь у нас основанной при Петре Великом Петербургской Академии наук и искусств, не было бы вообще никакого Ломоносова. Но. увы, за все нужно платить тем, что автор называет "верноподданичеством". И Ломоносов платил, и ныне платят. А  уж о том, как государство, в лице чиновников в буклях или в строгих костюмах от Армани, пользуясь уязвимостью, беззащитностью культуры, "наклоняет" ученых и деятелей культуры, а при малейшем их слове протеста бездушно (чай, не оборона и госбезопасность!) урезает "фонды" и тушит любой "очаг культуры", нет смысла подробно говорить. Это и так известно всем, и Ане, в том числе. Так зачем же столь неблагородно и высокомерно попрекать "наукой верноподданичества" и Эрмитаж, и Ломоносова?

Е.В. Анисимов, доктор исторических наук, профессор