|
|
|
|
|
|
|
  
"Мы думаем на триста лет назад" 250 лет – лучший повод для большой реставрации. Эрмитаж готовится к торжествам и масштабным изменениям, о которых "Огоньку" рассказал директор музея Михаил Пиотровский – Михаил Борисович, встречаемся мы в преддверии юбилея – Дата еще не скоро. Но мы будем ее праздновать, как полагается по русскому
– А почему сейчас закрыты эти проходы? – Потому что они не были задуманы как проходы, это внутренние дворики, соединяющие здания. А мы их откроем и получим новую концепцию всей Дворцовой площади. Когда мы несколько лет назад открыли вход во дворец через площадь, та сразу стала частью музея. Кроме того, мы хотим в здании Штаба гвардейского корпуса создать Музей гвардии. Весь этот урбанистический проект, вписывающий музей в город, Эрмитаж делает вместе с архитектурной студией Рэма Колхаса. Восточное крыло Главного штаба, о котором я уже говорил, наполовину отреставрировано.
Первый этаж будет городским форумом, В Малом Эрмитаже есть два больших – Расскажите, что это за – Мы хотим, чтобы это был музей истории русской гвардии от Петра I до Первой мировой войны, когда гвардия была уничтожена. С тем чтобы музей стал церемониальным местом, а открытие его посвятить войне 1812 года, юбилей которой мы скоро отмечаем. У нас собраны громадные коллекции, и к нам продолжают возвращаться военные реликвии, которые были увезены за границу после революции. Эрмитаж имеет добрые отношения с теми войсковыми объединениями за границей, которые хранят знамена, полковые архивы, военные регалии. Да и у площади есть свои военные традиции, она больше подходит для парадов, чем для чего-либо другого. Это будет такое место, где живет память о русской военной славе, что, как мы полагаем, крайне важно и для армии, и для общества. – Известно, что реставрация ждет и иконостас церкви Зимнего дворца. Будут ли там службы? – Службы со свечами в музее проводить нельзя. Но мы предлагаем, чтобы
25 декабря, в день изгнания неприятеля из пределов Отечества, служилась
особая служба и проходил военный парад, как это было раньше. Этот – Расскажите о новом фондохранилище Эрмитажа в Старой Деревне. – То, что называется прозаическим словом "фондохранилище",
на самом деле запасники Эрмитажа, причем это открытое хранилище. В чем
тут инновация? Большие музеи никогда не выставляют все, что они хранят.
Потому что – Как вы избежали соблазна построить хранилище поближе к Эрмитажу и согласились на спальный район в Старой Деревне? – Рядом или нет – это вопрос непринципиальный. Да и понятно, что ничего строить рядом с Эрмитажем невозможно. – Вам бы отдали еще квартал. – Да никто не отдаст нам квартал. В исторические кварталы вообще лучше не влезать. А эту территорию в Старой Деревне нам отдали 30 лет назад. Чтобы получить место для фондохранилища, можно биться всю жизнь и кричать, что нам нужно место в центре. А можно взять место подальше и сделать хранилище таким, чтобы оно было абсолютно удобным. Наше фондохранилище находится рядом с метро. Здесь у нас реставрационные мастерские, выставочные залы, аудитории, залы для занятий с детьми, учебные классы, классы для занятий со слабовидящими и слепыми детьми, школьные кружки. Здесь у нас будут музей, большая библиотека, издательский центр, музей археологии Петербурга. По сути, это второй Эрмитаж... И исходя из этого мы создали музейный комплекс, который приносит пользу еще и кварталу, где находится. – Ваш директор по науке там сидит? – Здесь. А при чем – где сидит? Мы ездим туда и сюда, у меня и там есть кабинет, и здесь, и в Главном штабе. Мы функционируем как большое и серьезное учреждение, состоящее из нескольких комплексов. – Денег, выделенных на реставрацию, хватит? – Правительство никаких сумм не выделило. Да мы и не просим... Я рассказал
премьеру о наших планах. И только потом он спросил – И все-таки, 16 миллиардов хватит? Или уже сейчас закладываются нерешенные проблемы? – Я думаю, что хватит, потому что мы планируем еще и на годы вперед.
Главные – А на что уходит больше средств – И на то, и на другое. Очень много уходит на – Ругаетесь со строителями? – Все время. Но у нас, по-моему, неплохо построена система контроля и взаимодействия. При том что, например, финансирование Главного штаба идет через Всемирный банк и Минфин, они дают деньги тем, кто работает, то есть фирме. Но четырехстороннее соглашение оговаривает: ничего не происходит, пока мы не утвердим. Мы ведем очень жесткий контроль, при этом не сильно трогая деньги. – Сотрудники лаборатории часов и сложных музыкальных механизмов Эрмитажа только что получили Государственную премию. Расскажите, пожалуйста, о них. – Это замечательные люди, которые умеют вернуть жизнь часам и той музыке,
которая в разных часах живет. Сама лаборатория возникла относительно недавно,
примерно 16 лет назад. Все знают часы "Павлин", которые привезли
из Англии, а жизнь им дал Кулибин. Потом из них жизнь постепенно ушла,
и вот теперь ее вернули наши реставраторы. К сожалению, основатель лаборатории,
который начинал эту работу, скончался, и ее продолжают его коллеги. Они
вернули жизнь башенным часам Эрмитажа. И это было событие! Сейчас подзабыли,
как во время перестройки вдруг стали бить часы на Дворцовой площади. Теперь
все наши часы ходят, а те, которые с хитростями, исполняют чудесные мелодии.
Это, в общем-то, волшебство, и очень важное для нас. Во-первых, когда
часы – И кто? – По мне, хороши и те и эти, но все вместе получается очень здорово. – Откуда вы берете таких уникальных специалистов? – К счастью, мы собрали этих людей вовремя, когда само мастерство уже начало иссякать. Дали им возможность заниматься тем, что они любили больше всего. И вот одно поколение научило другое, теперь пришло третье. Одно время всем показалось, все есть часы Swatch и никому не нужны настоящие великие часы. А оказалось, что очень нужны. И люди носят часы с механическим подзаводом и коллекционируют их. Так что это тоже одна из таких, не то чтобы побед традиций над новшеством, но инновация, которая сохраняет память о прошлом. И делают это волшебники, которые тихо сидят в своих мастерских. – А какие у вас еще волшебники есть? – Ну, у нас их громадное количество. Например, реставраторы живописи.
Особые – У Эрмитажа есть ткацкий цех? – Да, совершенно замечательный. Но он не ткацкий, а реставрационный. Вот они сейчас восстановили стеклярусное панно для Ораниенбаума. Наши мастера реставрировали десятки старинных костюмов, которые мы показываем на выставках. Сейчас они занимаются реставрацией шелка в Малом тронном зале. Нашли в Лионе ту мастерскую, где делался когда-то шелк для тронного зала, и оказалось, что там есть образцы "нашего" бархата с золотыми орлами. Поэтому одна из главных выставок к 250-летию будет выставка истории реставрации в Эрмитаже и достижений наших реставраторов. К этому времени, мы надеемся, будет сделано несколько открытий наших реставраторов в живописи, одним из которых, возможно, станет картина Тициана. – Вы начали говорить об особых отношениях музейщиков со временем. Когда вы думаете об Эрмитаже, то какими временными отрезками вы оперируете? В десять лет, в двадцать? – Мы думаем на 300 лет назад. Все мысли о том, что будет впереди, всегда
должны быть отягчены прошлым. Это не гири, а тормоза, которые позволяют
не слишком скакать вперед. Как это было с нашей часовой – Эрмитаж все время прирастает. Но мы знаем, что огромными организмами очень трудно управлять. – Мы как раз не сильно прирастаем. Мы не новорусские, которые все захватывают.
Мы – Как нечего? Вы сами говорили об огромных музейных фондах. – Надо бы показывать все, но все показывать невозможно, потому что человек
может пробыть в музее два с половиной часа, не больше, потом устает. И кроме того, когда начинают все выставлять, оказывается, что не так много
экспонатов дотягивают до того уровня, что выставлено. И начинаются споры
между – Но Эрмитаж все равно самый большой. – Не самый. Самые большие японские музеи современного искусства, где можно на велосипеде кататься по залам с современными инсталляциями. – Я знаю, что в музее работает система компьютерного управления коллекцией. Она дает возможность проследить судьбу каждого, даже самого мелкого экспоната? – У нас действительно есть электронный каталог и много всяких программ.
Но надо понимать: всякое электронное, компьютерное Но электронный каталог ни от чего не спасает, потому что из него стереть информацию даже легче, чем из письменного. – То есть вы не фанат этих новых технологий? – Да мы самый продвинутый в технологическом смысле музей. У нас был лучший сайт, потом нас опередил Лувр. Но сейчас мы подписываем соглашение с IBM и отвоюем утраченные позиции. Но я точно знаю, что любой текст, который я пишу, нужно распечатать немедленно и в трех местах запомнить. Вот так примерно надо действовать и в музее. – Михаил Борисович, предыдущий большой юбилей Эрмитажа был в 1964 году, отмечали 200-летие музея, а директором был ваш отец, Борис Борисович Пиотровский. Вы помните, как это было? – Помню. Во-первых, я помню, что юбилей все время переносили. Открыли тогда очень много выставок, показывающих эрмитажные коллекции. Было большое торжественное заседание, чего мы делать не будем. Мы лучше на площади народ соберем и придумаем что-нибудь интересное. – У вас в кабинете икона святой Екатерины. Это потому, что день рождения Эрмитажа совпадает с днем святой? – У меня две Екатерины. Одна – императрица (показывает на большой
портрет на стене кабинета. – "О") и святая Екатерина, они
обе нам покровительствуют. Святая покровительствует императрице, – Скажите, а вот для вас, человека, который знает об Эрмитаже все, здесь еще возможны открытия? – Конечно, они есть, и не только для меня. Для всех, кто работает в Эрмитаже.
Все время что-то открывается новое. Понимаете, А в прошлом году мы нашли в стене замурованную скульптуру Владимира Беклемишева. Как раз в это время в Русском музее готовилась выставка Беклемишева, и эта скульптура, получается, сама к нам постучалась. Видите, я же говорю, что у нас все происходит вовремя. Беседовала Екатерина Данилова |
||||
|
© Государственный Эрмитаж,
2011. |
