|
|
|
|
|
|
|
  
"Хранитель" Михаил Пиотровский – о том, как умеют мстить античные женщины, о царской посуде и грязном монархическом белье, о том, как Арманд Хаммер поработал бренд-менеджером Фаберже, о Джеймсе Бонде и каирской диете, а также о вредной профессии хранителя сокровищ. Михаил Борисович Пиотровский – хранитель Эрмитажа, ученый с мировым именем, удостоенный множества наград, премий и званий, до интервью
человек не слишком охочий. И мне, увы, с первого же вопроса "посчастливилось"
узнать, почему: беседа наша началась практически с наставления. "Михаил
– Тогда про шарф. – Первым шарф появился у Пьера Розенберга. Конечно, он может считать,
что я ему подражаю, но это не так. Он носит большой красный шарф в подражание
тулуз-лотрековскому портрету Аристида Бриана, – Еще одна устоявшаяся ассоциация: мы говорим – Слово очень уж советское и звучит как бы обвинением. На самом деле
Отец привел меня в Эрмитаж, лишь только я начал ходить. Родители почти
сразу после моего рождения вернулись из Еревана в Ленинград. Мы жили По рассказам, мне больше всего нравился восточный Арсенал, где мне давали играть на барабане. Сам же хорошо помню выставку, посвященную Итальянскому и альпийскому походам Суворова: в Гербовом зале висели громадные картины, знамена, все было очень красиво. Набор открыток с этой выставки много лет лежал у меня на полочке. Вообще же я помню не столько экспозиции, сколько людей, работавших в Эрмитаже. И это совершенно удивительная коллекция, которой нигде в мире нет! Поколение Иосифа Абгаровича Орбели почти послереволюционное, пережившее все политические перипетии. Академичные ученые, которые при этом совершили все то, что можно назвать перестройкой в науке и в эрмитажной жизни. Они приходили к нам домой, я к ним ходил, мне давали читать разные книжки, сначала на русском, потом на английском. При этом я знал, что это великие ученые. Другое, уже папино поколение. Сотрудник Эрмитажа Леон Тигранович Гюзалян,
замечательный востоковед, подарил мне первую бритву, "Жилет", которую
привез из Англии. Это было очень – Ваш отец, ученый-востоковед с мировым именем, возглавлял Эрмитаж с 1964 по 1990 год. А каким он был папой? – Просто замечательным. Очень нас с братом любил, даже в угол не ставил.
В угол мы становились – Папа – на раскопках, мама – на раскопках... Выросли на бутербродах или на долме? Рипсимэ Микаэловна была хорошей армянской мамой? – Очень хорошей армянской мамой. Обед всегда был. Долму же мы ели в Ереване, там каждый день была долма. Кстати, я ее не очень любил... Мама умела держать семью, и это качество, возможно, она унаследовала от своей матери. Бабушка была очень сильный человек. Она, беременная мамой во время армянской резни в 1918 году, прошла путь из Нахичеваня до Еревана под обстрелом курдов, с двумя пистолетами на боку и с ядом. Впрочем, яд у нее потом отобрали, потому что женщины при нападениях нередко травили себя преждевременно... Рипсимэ Микаэловна появилась на свет по-библейски, в яслях. Папины предки – по большей части обрусевшие поляки. Наш – Орбели бывал у вас дома? – Приходил на все домашние праздники. И мы ходили на его дни рождения. У него был автомобиль, так на этой машине ездили все. Все, чем он владел, было немножко коллективным, не говоря о том, что всем этим вовсю пользовались его жены. – Зато у вас, говорят, "шикарная" дача была в Комарове. – Дачу отец купил сильно в возрасте, когда для этого впервые появились
деньги. Строго говоря, это была не дача... Хотя, в общем, и не барак...
Для академиков в Комарове построили деревянные дома на несколько семей
каждый. У нас были две комнаты и две веранды. В таком же – Как Борис Борисович воспринял назначение директором Эрмитажа? – Неоднозначно. Хотя это и было предложение, от которого нельзя отказаться:
он всю жизнь проработал в Эрмитаже, был заместителем директора при Орбели.
Но назначение совпало с увольнением тогдашнего директора Артамонова. Поводом
была организация выставки молодых художников, работавших В такой ситуации отец не хотел становиться директором. Согласился лишь тогда, когда сам Артамонов сказал, что хотел бы, чтобы именно он занял этот пост, и что ему на сей счет звонили. По слухам же отец дал согласие на директорство лишь после того, как Фурцева, в очередной раз заведя разговор на эту тему, сказала: "Что я, на колени должна перед вами встать, чтобы вы согласились?" Но нам отец лишь рассказал, что она сильно обозлилась. – Когда-нибудь Пиотровский-старший пожалел об этом решении? – Думаю, нет. Хотя, конечно, все время говорил, что написал бы много
больше книг, если бы не директорство. Но, если честно, он написал почти
все, что хотел, включая мемуары и описания своих путешествий. У него была
огромная сила воли. Он даже сумел сам себя вылечить от страшного заикания.
Когда был молодой, даже не читал свои – 1985 год, маньяк-вандал обливает кислотой "Данаю" Рембрандта. Борис Борисович в этот день был в Эрмитаже? – Была суббота, мы были на даче. Я взял телефонную трубку – звонил дежуривший
в Эрмитаже заместитель отца Виталий Александрович Суслов. Он сказал: "Миша,
позови папу. "Данаи" больше нет". Папа сразу же помчался
Это была страшная трагедия. Я вспоминаю кражу, ставшую для нас шоком,
от которого мы все поседели, но это несравнимо с тем, что случилось тогда:
было ощущение, что все погибло. Сразу удалось мобилизовать химиков. Все
делали абсолютно правильно: поливали водой, чтобы разбавить кислоту и она все полотно не разъела. Пока шла реставрация, из этой комиссии почти никого не осталось в живых. Когда я принимал решение об окончании работ, то советовался уже только с эрмитажными реставраторами и с иностранными специалистами. – Какова, кстати, участь маньяка? – Он ослеп. Судьба свое отыграла. Его судили, потом признали душевнобольным,
отвезли в Литву. Когда пришло время выставлять "Данаю", мы связались
через консула Литвы с местной полицией, чтобы узнать, что с ним. Ведь
те, кто совершает такие вещи, как правило, потом возвращаются. Была знаменитая
история, когда в Германии мужик напал, по-моему, на картину Дюрера, облил
кислотой. Его посадили в тюрьму и выпустили раньше срока, не сообщив об
этом в музеи. Он – Это был единственный случай вандализма в Эрмитаже? – Да. Бывают иногда какие-то попытки царапины делать, но по сравнению с другими музеями мира нас судьба милует. – Михаил Борисович, раз уж вы сами напомнили о "романовском сервизе" и обещали рассказать обо всем даже более подробно, не могу не спросить: была или нет свадьба дочки Романова в Зимнем дворце? Угощались ли гости с эрмитажных сервизов? – Ничего подобного не было. Да у нас и сервизов таких – Точно не знаете? – Не знаю, поскольку эта версия родилась гораздо позже самого события. И представляла собой типичный образец кагэбэшной дезинформации. Шла борьба за то, кто будет первым: Горбачев или Романов, и человеку с императорской фамилией часто приписывали соответствующее поведение. Хотя в общем-то он вел себя довольно простецки: гробил дворянский Петербург, хотел сделать его рабочим. Но к нему хорошо приклеивались всякие такие "монархические" сплетни. К тому же очень многие правители пытались устроить именно в Эрмитаже, а не в Смольном залы для приемов, и этот черный пиар был очень кстати. С этим приходилось отчаянно бороться, в том числе и папе. Слава богу, что из Петербурга в 1918 году уехало правительство, в противном случае у нас в Эрмитаже все было бы, как в Москве. ...Эта дезинформация оказалась на редкость – Между тем даже специалисты порой намекают, что советское правительство в свое время продавало за рубеж копии из Эрмитажа, выдавая их за подлинники... – Да, есть легенда про то, что продавали не подлинные иконы, а копии,
сделанные братьями Кориными. Я бы мечтал, чтобы это было так, но это лишь
красивая легенда. Русские иконы в Хилвуде, – Много распродали? – Советское правительство торговало весьма активно. Лишь в середине тридцатых
по указу Сталина эти сделки были остановлены. Продавцы почти все погибли
в лагерях: так совпало, что все они состояли в "троцкистско-зиновьевском"
блоке. Вещи из музеев шли на продажу по двум каналам: целыми списками
на аукционы и напрямую основателю вашингтонской Национальной галереи Эндрю
Мэллону. Сегодня там 21 картина из Эрмитажа. Сначала это были просто продажи,
потом – форма некой благодарности за стратегические товары и заводы из
Америки. Но это все равно было преступлением: никакое государство и правительство
не имеют права распоряжаться культурным наследием. Об этом начали говорить лишь в 70-х годах, сначала потихоньку, – Говорят, один Хаммер по блату пол-Эрмитажа вывез... – Клевета на бедного Хаммера. Он вел бизнес в молодой советской России,
помогая таким образом прорвать торговую блокаду. Он действительно скупал
антиквариат, но никогда и ничего не покупал из К слову, Фаберже прославился именно благодаря Хаммерам. Понятно, что
Картье, мягко говоря, ничуть не хуже. Но Хаммер привез в США очень много
Фаберже, начал продавать эти вещи в универсальных магазинах, дал мощную
рекламу. Американцы стали покупать, а Фаберже стал знаменитым. У Хаммера
были свои коллекции, которые и у нас выставлялись. Он позднее подарил
Эрмитажу портрет актрисы Антонии Сарате Франсиско Гойи. Не очень хорошее
полотно, основательно переписанное реставраторами. Но у нас своего Гойи
не было. Хаммеру власти подарили Малевича. Хотели из Русского музея, но
Пушкарев сумел притвориться больным, так что подарили из Третьяковской
галереи. Хаммер не очень-то поверил, что это подлинник. Как-то прилетел
к нам с этим Малевичем и просил, чтобы в эрмитажной лаборатории посмотрели.
Подозреваю, мол, что надули. Наши В антикварных магазинах США музейные вещи никогда не – Правда ли, что за все годы советской власти никто из первых лиц государства в Эрмитаже так и не побывал? – Это так. Зимний дворец значительно монументальнее, нежели московский Кремль, от него веет имперским могуществом. Коммунистических выскочек это подавляло. Правда, один раз Хрущев проходил через Эрмитаж, когда, выпивши, шел выступать на Дворцовую площадь. Позже говорили, что он был в музее. Но это не считается. Первым в 1996 году пришел Борис Ельцин после того, как я написал, что, мол, просим в гости, тем более вы сейчас возрождаете государственную символику и можете наглядно ознакомиться с ее историей. Я показал Борису Николаевичу главные парадные залы. В Павильонном он подписал крайне важный указ: Эрмитаж был взят под покровительство президента. Он дал нам отдельную строку в бюджете, выделил деньги на приобретение экспонатов, и мы тогда сумели приобрести много очень хороших вещей. Позже издали целую книгу о том, что купили. Кстати, контролировал исполнение указа Ельцина о выделении денег на покупку
картин Владимир Владимирович Путин в свою бытность главой Контрольного
управления. Я считаю, что это управление по сути и обеспечило исполнение
указа. Так что у нас есть вещи, приобретенные благодаря усилиям Бориса
Николаевича и Владимира – Как музей пережил перестройку? – Не лучшим образом. Ведь чем Эрмитаж замечателен? – Говорят, этот раздрай роковым образом сказался на здоровье Бориса Борисовича? – Говорить так – слишком много чести для тех, кто плел тогда интриги.
Хотя, конечно, Борис Борисович очень переживал. Но причиной его ухода
стала болезнь. Он был из тех людей, которые никогда не болеют, а когда
начинают, то это идет обвалом. У него было неважно и с ногами, и с глазами.
Лечили – Когда вам Виталий Александрович Суслов предложил стать первым замом по научной работе, пошли на это с легким сердцем? – Честно говоря, я никогда не мечтал работать в Эрмитаже. Пока отец был директором, мне нельзя было там работать, а я по-восточному думал, что папа будет жить вечно. К тому же было понятно, что я должен буду отказаться от многого, прежде всего от экспедиций. В студенческие годы я часто ездил на Кавказ, в Среднюю Азию. С моим другом, ныне академиком Иваном Михайловичем Стеблиным-Каменским переехали на баржах Аральское море, спустились к Амударье, прошли все ущелья Западного и Восточного Памира. Все было просто: взял рюкзак, немножко денег, а дальше уж как получится. Потом почти всем курсом поехали на стажировку в Египет, в Каирский университет. – Впечатлило? – Еще как! Настоящая заграница: можно фильмы смотреть про Джеймса Бонда,
пить пиво в банках и покупать любые сигареты. Правда, платили копейки.
Мы покупали талоны на еду в студенческом общежитии: один – Потом кандидатская, докторская... – Наука делала из меня вполне солидную персону, по крайней мере для себя
самого. Имелись возможности писать и публиковаться, это было востребовано
и страной, и миром. На арабском языке мои книжки издавались по три-четыре
раза. Институт востоковедения, где Когда наши застряли в Афганистане, то Евгений Максимович Примаков, который стал нашим директором, пробил решение ЦК о необходимости фундаментального изучения ислама. В результате все, чем мы занимались, стало еще более открытым, актуальным и интересным. К тому же в те годы я много ездил по миру в качестве переводчика по линии ЦК комсомола. Побывал в Судане, Йемене, Ираке и других арабских странах, съездил на Кубу. В Йемене я работал переводчиком, жил в фантастическом городе Мукалла,
где одновременно занимался археологией и изучением древних надписей. Потом
два года преподавал высокопоставленным йеменцам новейшую историю и древнюю
историю Йемена в Школе общественных наук. Потом была громадная комплексная
советско-йеменская Это ведь образ жизни. Жалко такое бросать. Опять же СССР выглядел издалека не так плохо, как изнутри... Но, честно говоря, над предложением пойти работать в Эрмитаж раздумывал я недолго: было ощущение, что я нужен на этом месте. Тем более было ясно, что имеется в виду: потом я буду директором. Где-то через полгода пришел на Валерия Сычева |
||||
|
© Государственный Эрмитаж,
2011. |
