|
|
|
"Музеи не дают человеку превратиться
в растение"
Интервью журналу "Русский мир"
От 7 февраля 2012 г., N 2
Музей – это государственная функция сохранения национальной
памяти, воспитывающая чувство собственного исторического достоинства.
А оно и есть наше культурное наследие. В этом уверен директор
Государственного Эрмитажа, член-корреспондент РАН Михаил Пиотровский.
– Михаил Борисович, не раз приходилось слышать и читать
о том, что вы выступаете против модернизации культуры. Почему?
– Я не могу выступать против очевидного – развитие культурного процесса
не остановить. Однако проблема в том, что сегодня все чаще провозглашается,
что культура – это ресурс модернизации. А я бы просил помнить о том, что
модернизация – всего лишь часть культуры, а не наоборот. Наоборот в российском
обществе уже было. И не раз. Два интеллигента, два земляка – Николай Карамзин,
подготовивший просвещенческую модернизацию Александра I, и Ленин, заложивший
основы модернизации через колено, – в разное время из Европы вернулись
с противоположными интеллектуальными зарядами. Карамзин пришел к пониманию
терпеливого обучения власти чувству ответственности за власть и умению
властвовать, а Ленин – к пониманию, что власть надо брать любой ценой.
Сегодня выбор модернизационного пути развития вновь на этой развилке.
Я против модернизации культуры через колено.
– На ваш взгляд, у российского общества больше шансов наконец
эволюционировать или опять придется пройти через волну революций?
– Мировой опыт знает два подхода к модернизации общества – догоняющая
и поисковая модернизация. Пока Россия всегда выбирала или скатывалась
к догоняющей модели развития. Такая модель, как показывает наша история,
часто рушит культурное наследие и прерывает связь поколений. Не надо быть
семи пядей во лбу, чтобы не видеть: сегодня мы опять оказались в роли
догоняющих.
– То есть мы обречены скупать или красть устаревающие технологии
и учиться на чужих ошибках, умножая свои, и все ради того, чтобы
с опозданием встроиться в меняющийся мир?
– Тот, кто догоняет, обречен встраиваться, тот, кто ищет, – создает.
Я потому и говорю, что мы находимся на развилке, что у нас есть шанс на
поисковую модернизацию. Чтобы его не упустить, надо верно расставить приоритеты.
Мы этого пока не можем. Из-за чего люди часто находятся в нервном стрессе
– внутри себя мы злимся чаще, может быть, чем вещи и ситуации того заслуживают.
Культура здесь во многом может сдерживать проявление стресса. Это одно.
Другое. Мы живем в эпоху всеобщего недоверия. Никто никому не верит. Выработалась
даже этакая культура, если можно так выразиться, всеобщего недоверия и
всеобщей озлобленности. Нам не верит государство, мы не верим государству.
К сожалению, взаимное недоверие стало неистребимо, как коррупция. У нас
априори нет презумпции невиновности. Отношения определяет презумпция виновности.
Например, когда журналист приходит в Эрмитаж, он изначально преследует
или выражает чьи-то интересы. Я уж не говорю о следователях, милиционерах
и всей цепочке деловых или производственных отношений. Мы изначально видим
во всем плохое. А уж потом должны сами себе доказать, что все как минимум
нормально. Но это с нами что-то ненормально! К сожалению, ненормальность
внутри нас – часть мироощущения личности. От нее нельзя отмахнуться. Она
формирует или влияет на формирование современного мировосприятия. С этой
ненормальностью надо жить. А культура в широком ее проявлении позволяет
нам не впадать в уныние или отчаяние. Именно культура в этих условиях
обязана повторять, что дважды два – это четыре, а не пять и не нанопять.
– Получается, культура – терапия разрухи в наших
головах. А как же тогда дорасти до самостоятельного поиска?
– Это следующий этап модернизации – поисковая модернизация, когда искусство
и культура создают не просто набор правил, в которых надо жить, а атмосферу,
в которой рождаются озарение и вдохновение. И вот тогда проявляется новое
качество модернизации – инновации. Тогда мы начинаем не догонять или обгонять,
а искать. А это уже грань цивилизационного прорыва.
– В отечественной истории есть такие примеры?
– Примеров множество. Мой, возможно, не самый точный, но... Когда СССР
понадобилось создать атомную бомбу, выяснилось, что она уже создана или
украдена другими, но на модернизацию были брошены все силы – ученые, разведка,
дипломатия, финансовый ресурс – догнали или украли. А вот когда потребовалось
создать водородную бомбу, то ее создавал с озарением Андрей Сахаров. И
как показала история его жизни и дальнейшей деятельности, это были порывы
озарения культуры, в которой он воспитывался. Можно уважать или не выносить
того, что он делал, – от водородной бомбы до правозащитной деятельности,
– но это был всплеск нового качества, рожденного накоплением культуры.
– Почему вы такого рода накоплением национальной культуры считаете
музеи? Нет ли в этом вашей личной и корпоративной заинтересованности,
когда вы провозглашаете для них необходимость модернизироваться?
– Музей – важнейшая институция, сохраняющая память. Все просто: пока
человек помнит, он живет, когда же он не помнит, он не живет. Он – растение.
Музеи не дают человеку превратиться в растение. Несправедливость в том,
что дело, которым человек занят в экономике, принято называть отраслью,
а то, чем занимаются музеи, – услугой. Но это не услуга – это государственная
функция сохранения национальной памяти, которая воспитывает. Музей воспитывает
прежде всего чувство собственного исторического достоинства. А оно и есть
наше культурное наследие. У нас ведь очень богатая и сложная история.
Со своими черными, белыми, красными и серыми страницами. Нам надо учиться
не переписывать, фальсифицировать или предавать забвению свою историю,
а воспринимать ее такой, какая она была и есть, но не посыпать себе голову
пеплом. Если хотите, в этом наша национальная идея.
– Ее Россия не может сформулировать несколько десятилетий, а вы
полагаете, что все вот так просто?
– Может, не стоит ничего искусственно формулировать? Может, стоит сначала
понять формулировки и постулаты дедов и прадедов, модернизировав их в
новой реальности?
Из ничего все же ничего не бывает. В тех же условиях идущих реформ,
например, музей может приобрести иное значение, состояние и качество.
И даже исправлять огрехи части этих неровных реформ. Они же ведут
к усреднению как возможностей, так и государственных функций,
чтобы сделать жизнь людей более или менее нормальной или адаптивной к меняющимся
условиям. Возьмем ту же реформу образования и введение ЕГЭ. Единый
госэкзамен как явление повысил доступ значительно большего числа людей
к высшему образованию, сломал налаженный конвейер коррупции, но одновременно
реформа усреднила уровень образования, снизив его качество. А желающим
расти как интеллектуально, так и профессионально нужно больше, чем
нечто среднее. Для такого рода людей музеи приобретают все большее значение.
Вот недавно мы награждали школьников и студентов, которые победили
в Конкурсе имени Николая Карамзина. Этих конкурсов и олимпиад
стало много, и они безумно важны, они – один из
социальных лифтов, которые помогают как росту индивидуума, так и стиранию
кастовости и корпоративной замкнутости современного общества, формированию
гражданского общества. Музеи помимо настроения и просвещенческой
функции дают еще и такие возможности. Или вот сегодня мы говорим
о неизбежности и болезненности военной реформы, а ведь
в массе своей народ к армии относится как к тяжелой повинности,
чего не было в царской России. Почему? Все потому, что из реформы
выпадает функция армии как составной части культуры. Офицерская честь,
гордость за армию, статус офицера – это все уходит и размывается
в массовом сознании, но это то, что могут сохранять и развивать
музеи. У нас сейчас идут переговоры с Министерством обороны
о включении военных музеев в модернизируемую музейную среду.
Так можно и нужно восстановить и вернуть то, что выпадает из
современной военной культуры и образа жизни.
Музей, на мой взгляд, вообще может стать градообразующим предприятием.
Вот, например, в Ульяновске удалось спасти от сноса центр деревянного
зодчества. В том числе при помощи последовательного курса городских музеев,
которые дали новое качество и выход деревянному зодчеству. Благодаря этому
сохранился дух исторического центра Ульяновска.
– Но это локальный пример и локальный успех – в целом
Ульяновск почти стерт как исторический город реконструкцией, понимаемой
революционно. Москва идет по тому же пути. А Санкт-Петербург сможет
отстоять право на эволюционное понимание реконструкции архитектурного
облика города?
– По этому поводу идут культурные, я бы сказал, битвы. Они
опять нас возвращают к развилке, выбору пути модернизации. Надо признать,
что немалая часть общества не видит и не хочет видеть красоты исторического
прошлого. Причин тому много: надоела бедность, плохое состояние зданий.
Проще от полуразрушенных памятников отказаться и построить новые.
Я как-то спросил одного иностранного гостя: "Что нужно сделать, чтобы
сохранить культурное наследие?" Он ответил просто: "Сначала надо захотеть
его сохранить". А богатые люди не хотят здесь жить и перебираются
за границу или в загородные дома – за ограду, за охрану, в элитные
концлагеря со своей спецификой. Огражденные забором и деньгами, они
живут в другой стране и "эту страну" просто отряхивают. Их дети
здесь не живут, они учатся "там", а родители сидят в "этой
стране" по принципу – где больше доход. Коммунистическое
воспитание дает плод культуры всеобщей озлобленности – корней
нет, прошлое не важно, будущее непонятно, поэтому часть новых богатых
имеют психологию молодых волков: главное – что сейчас.
Недавно высокопоставленный чиновник приехал из Парижа и с восторгом
рассказывал: "Я жил в старинном отеле, там так трудно было устроить
лифт, что представляешь, его встроили в круговую лестницу? В этом
лифте помещается один человек и еле-еле его вещи. Во дают, да?" Этот
же человек возвращается сюда и сносит все свое. И это не враг.
Это менталитет догоняющей культуры. История с "Охта-центром" в Санкт-Петербурге
показывает, что он медленно, но меняется. С моей точки зрения, непростительно
медленно, но...
– А разве может менталитет общества развиваться или меняться,
опережая темпы развития его элит?
– В этом смысле поучительная история случилась у Эрмитажа со шведами.
К 300-летию Полтавской битвы Эрмитаж задумал совместную международную
выставку. Сначала мы думали, что шведы не согласятся делать выставку о
своем поражении. К счастью, мы ошиблись. Она получилась, простите за нескромность,
блестящей. И у нас, и в Стокгольме. Шведы помимо ценнейших документов
привезли уникальные экспонаты – седло коня и мундир Карла XII. Для нас
это пример того, как изучать общую историю своих побед и поражений. Полтава
научила их не воевать, а много работать и созидать, чтобы процветать.
А мы, победив, продолжили воевать, надорвав в конце концов экономику.
Шведы через свое прошлое смогли совершить переворот в умах. Как элит,
так и простого народа. Думаю, этот процесс может быть как параллельным,
так и разноскоростным. Шведы через урок поражения обрели чувство собственного
исторического достоинства и мультикультурного согласия с соседями – кстати,
в эпоху, когда мультикультурность принято хоронить.
– Но как-то трудно спорить с тем, что на смену интернационализму
в нашем обществе пришел растущий национализм.
– У нас, как и у шведов и других европейцев, многое не очень хорошо с
соседями, но словосочетание "дружба народов" все же лучше, и исторически
оно себя в России оправдывает в сравнении с мультикультурностью. У нас
не особый путь, но именно в сфере национальных отношений у россиян есть
проверенные особые рецепты межнационального согласия, которые сложились
за века и веками работают. Один из этих рецептов воплотил Карамзин, как
своей биографией, так и своим научным наследием. Его семья дворянского
происхождения с татарскими корнями из клана Кара-Мурза. Карамзин создал
не просто национальную историю, а национальное самосознание – российский
имперский менталитет. Имперский, в трактовке Николая Карамзина, не значит
угнетать, имперский – значит объединять много разных народов и национальностей.
Это тоже наше культурное и историческое наследие и вклад России в развитие
цивилизации, которым можно и нужно гордиться. Это наша история. Как наша
история и в том, что кому-то, может, и неудобно жить в историческом здании-памятнике,
но это тоже предмет гордости и преемственности вех, а не "до основания
разрушим, а затем...".
– Как коты и кошки Эрмитажа? Когда они разгуливают, словно
хозяева, по Эрмитажу и их, кажется, становится все больше, это примета
времени, предмет гордости Эрмитажа или правда, что чиновники хотят их
"до основания..."?
– Эти истории с котами начались с перестроечного времени. Помните, когда
жить стало тяжело, – так уж устроены некоторые люди, они начали выбрасывать
домашних животных на улицу. Надо заметить, кошки всегда жили в Эрмитаже
и не столько ловили, сколько отпугивали мышей. Есть у них, знаете ли,
такая нужная Эрмитажу функция. А тут их стали подкидывать пугающе постоянно
и много. Они дичали. Мы их постарались приручить, поселили в подвалах
и со временем завели даже кошачьего пресс-секретаря. Собираем деньги на
котов через благотворительные организации. Котов у нас не так уж и много,
как принято считать, всего 50. Если их численность выходит за эту цифру,
у нас разработана целая церемония передачи котов в добрые руки. Или переселяем
"новоселов" в фондохранилище. В общем, это продуманный пиар-ход. Мы им
довольны, он воспитывает доброту в людях. Хотя поначалу даже внутри коллектива
приходилось переламывать негативную тенденцию. "От них в подвалах пахнет",
– жаловались те, кто хотел от котов избавиться. Постепенно люди оттаяли
и теперь даже гордятся котами Эрмитажа как достопримечательностью. Приходят
и дети, и "митьки", рисуют их...
– Вам приходилось слышать о том, что существующая система
льготных билетов в Эрмитаж вызывает недовольство у обычных посетителей,
которым, чтобы не стоять в очереди, приходится в два-три раза
дороже перекупать входные льготные билеты?
– Я не понимаю, почему так всех сердит, что у нас много льгот для граждан.
Общая цена билета в Эрмитаж 400 рублей, или 10 евро. Это нормально для
такого музея. Дети, студенты, пенсионеры к нам ходят бесплатно, российские
граждане платят 100 рублей за вход. Все эти льготы берутся из нашего собственного
кармана. Никаких государственных льгот у нас нет, это собственная социальная
программа. Я бы сказал – достижение, которое многих вовсе не радует. Обижают
две вещи. Одна половина обижается на то, что надо предъявить документ
о том, что ты российский гражданин. Мол, это унижает достоинство россиян
перед иностранцами. Искренне не понимаю – почему? Я знаю, не всем легко
заплатить 400 рублей за билет, за которым еще надо отстоять очередь. Мы
можем себе позволить своим гражданам сделать скидку. Очередь унижает?
А очереди в Лувр, итальянские, британские или американские музеи не унижают?
– Могу только поделиться собственным опытом: раздражают дельцы,
перепродающие льготный 100-рублевый билет в пять-семь раз дороже.
– Да, я знаю, купленный за 100 рублей билет люди, отстоявшие очередь,
ее хвосту продают за 600 рублей. Вот в этом они почему-то не видят унижения
как собственного достоинства, так и достоинства того, кому сбывают билет
по спекулятивной цене. Бороться с этими спекулянтами – это дело правоохранительных
органов, но ликвидировать льготы мы не хотим. Наоборот, мы горды тем,
что можем позволить бесплатный вход студентам, пенсионерам и детям, а
малоимущим россиянам предлагаем скидку.
– А как вы относитесь к тому, что некоторые музеи
Великобритании, Германии и Нидерландов принципиально остаются бесплатными?
– Это, скорее, англосаксонская традиция. А в странах всего Юга Европы
считается, что если музей доступен бесплатно, то ему нечего показывать.
"То, что что-то стоит, то и лучше" – это важный элемент психологии человека,
определяющий многие эстетические ценности. В российской культуре, увы,
элемент халявы, особенно если речь заходит о культуре, к сожалению, считается
почти нормой. Мол, пусть государство оплачивает музеи, тогда мы туда пойдем.
Не пойдут. Сотни раз проверено. Хотя в культуру вкладываются и талант,
и солидные инвестиции, и тяжелый человеческий труд. Не скрою, по моему
мнению, англосаксы правы – музеи должны быть бесплатными, но для этого
созреть должно общество и дорасти государство. Вообще, это моя сокровенная
мечта – бесплатный музей без этикеток. Но я понимаю, что она, наверное,
не осуществится.
Владимир Емельяненко
http://www.russkiymir.ru/russkiymir/ru/magazines/archive/2012/02/article0002.html
|
