Интервью журналу "Прямые инвестиции"
N 05(37) 2005

- Михаил Борисович, вы часто говорите, что работа в Эрмитаже для вас хобби. Тогда что для вас работа?

- Разумеется, все мои высказывания - это подчеркивание проблемы. У меня есть профессия, а директор Эрмитажа - это должность. В принципе я считаю, что руководить музеем, громадным гуманитарным учреждением, должны не чистые менеджеры, а ученые. Не все разделяют эту точку зрения. В Америке почти нет ученых-руководителей музеев и совсем нет работающих ученых. Это европейская традиция, когда музеями руководят ученые, которые одновременно занимаются и своей научной работой: искусствоведы, историки, археологи и их опыт научной работы - важнейшая составная часть их деятельности в качестве администратора. Потому что они знают многие вещи, которые делать нельзя. Я, как и всякий музейный директор, должен оставаться специалистом в области музейной жизни, а вот менеджмент, администрация - другое дело. Это должно быть, но это - вторично. Уверенность в универсальности менеджерских приемов - это абсолютно то же самое, что было в советское время. Хороший партийный деятель мог руководить всем, чем угодно. Есть наука управления, и люди должны ее осваивать, но этого мало, чтобы обеспечивать сохранение традиций и исполнение функций, которые несет на себе музейный работник.

- Есть вещи, которых вы не знаете об Эрмитаже?

- Конечно, есть. Это смешно, если бы я знал все об Эрмитаже. И в этом особая прелесть. Почему мы любим организовывать выставки? Потому что много интересного рождается в ходе подготовки выставок, экспозиций. Знания - они рождаются, вот в чем смысл всей работы музея. Часто рождаются совершенно новые идеи, новые атрибуции, новые понятия, по-новому высвечивается материал. Эта вторая часть работы в музее - удовольствие. У музейного работника никакого хобби быть не может: занятие наукой и работа в музее исчерпывают весь потенциал удовольствия, который дается человеку.

- Если бы вы не были директором Эрмитажа, то каким музеем вы хотели бы руководить?

- Никаким. Я востоковед, археолог, руководил громадными экспедициями. До прихода сюда работал в Академии наук. От этих дел уйти можно только в Эрмитаж. Ни в какой Метрополитен в Нью-Йорке. Нет.

- Помните ваш первый приказ в качестве директора Эрмитажа?

- Конечно, это был приказ о назначении предыдущего директора научным консультантом в Эрмитаж. Это было вопреки всем нашим традициям. Если человека освобождали от должности, то он исчезал навсегда, все заканчивалось. А здесь я назначил его, и он много лет работал консультантом в дирекции. Прекрасно работал и нормально жил. Его уход был безболезненным.

- Чего не может себе позволить директор Эрмитажа?

- Я почти ничего не могу себе позволить. Во-первых, я не могу покупать для себя коллекционные картины и вообще собирать коллекцию. Хотя хотелось бы. Вообще-то это - тоже принцип, который обсуждается и осуждается, но я считаю, что директор музея не может быть коллекционером.

- Что мешает другим российским музеям добиваться подобного успеха?

- Я думаю, музейная сфера - одна из самых успешных в нашей стране в области культуры. В 1980-х годах отношение если не к Эрмитажу, то к остальным музеям было примерно таким: "... да катитесь вы, денег для вас нет, да кому вы нужны..." Но музеи выбрали правильную нишу - и это было в русле общемировых тенденций - они становились все более и более важными для духовной жизни людей. Это - самые демократические учреждения. Не театр, где умещается некоторое число людей, не литература, где рядом с элитарными книгами существует много всякого барахла, а именно музеи на многих уровнях могут быть интересны людям. И вот музеи собрались с силами, и нашли свое новое место в обществе. Я - президент Союза музеев России и хорошо знаю ситуацию. Успешных музеев очень много. К примеру, в Петербурге все наши главные музеи - Царское село, Петергоф, Русский музей - это другие формы успеха, другие формы работы. Роль музеев в обществе усиливается, а когда приходит успех, тогда уже и государство, и меценаты начинают активнее исполнять свои обязанности.

- Когда вы поняли, что фамилия Пиотровский налагает на вас определенные обязательства?

- Это я знал всегда. Наверное, с семи-восьми лет, с момента, как пришел в школу, Я вращался и жил в такой петербургской среде, где это всегда было ясно. Классический пример, когда профессор Илья Павлович Петрушевский, принимая у меня первый экзамен на первом курсе, спросил: "Вы не сын Б.Б. Пиотровского?... В таком случае, чтобы получить "5", вы должны ответить на "6". И всю свою жизнь я чувствую обязанность получать "6".

- Где и как познакомились ваши родители?

- На раскопках древнего урартского города и крепости на холме Кармир-Блур в Армении. Мама была археологом, работала научным сотрудником в экспедиции отца, там они и поженились. Все очень просто, Я не очень люблю говорить о семье, это мое личное; о маме, жене, семье я стараюсь говорить меньше, потому что это моя жизнь.

- Чему вас научила мама?

- Мама меня научила, что главное в семье - это отец и его работа. Она, наверное, переживала, что что-то потеряла. Но для того, чтобы быть в нашей семье, нужно понимать: здесь Эрмитаж и профессия - самое главное. Все мы и наши близкие тоже "строимся" под нужды этой профессии, под нужды этого учреждения.

- То есть ваша мама принесла себя в жертву?

- У женщин всегда все жертвенно. Она нас приучила к тому, что это нормально.

- В фильме Сокурова "Русский ковчег" у вас происходит встреча и разговор с вашим отцом. А в реальной жизни вы ощущаете его присутствие?

- Что касается ощущений, чувств, то я все же работаю в музее после своего отца. Сижу в его кабинете, в его кресле, занимаю его должность, хожу по залам, где он ходил. Я ощущаю его присутствие, как он следит за мной, и чувствую, когда он недоволен. Как? Вот так. Если вы не общались с потусторонним миром, то это сложная система. Нет, часы не останавливаются. Не так, как в фильме у Сокурова, это же кино.

- Это похоже на внутренний разговор с самим собой?

- Так было всегда, ведь папа был человеком немногословным и я без всяких слов знал, нравится ему то, что я делаю, или нет.

- Как, по взгляду?

- Может, по взгляду. Просто я всегда это знал. Правда, часто я сначала делал, а потом знал...

- Вы ежедневно работаете по 16 часов, каждый месяц как минимум неделю проводите в командировках. Как семья относится к такому графику?

- Моя семья жертвует еще больше, чем мама. Потому что я в наше время работаю еще больше. Но у нас замечательная семья и они все понимают. Мы не так часто видимся, но, с другой стороны, нам некогда друг другу надоесть. Мы редко собираемся втроем, а еще реже вчетвером, Дочка живет в Москве. У всех свои увлечения, у молодежи - ночью, у нас - днем. Мы встречаемся каждый день, но так, чтобы сидеть целый день или четыре часа за ужином вместе, беседовать, на это нет времени.

- Вы как-то сказали сыну, что жениться нужно в 36 лет. Что такого мужчина узнает в этом возрасте, чтобы обзавестись семьей?

- Мой отец женился в 36 лет, и его брак был очень счастливым. Я женился в 36 лет, и мой брак тоже - очень счастливый. До этой цифры мужчина проживает некоторую жизнь и начинает ценить то, что на самом деле ценно. В 36 люди уже женятся разумно, как в последний раз. В этом возрасте можно решиться жениться и во второй раз. Но у меня получился первый и последний раз.

- В этом году у вас с супругой будет серебряная свадьба. Будете отмечать?

- Как-нибудь отметим, наверное, соберемся вдвоем или вчетвером. Правда, мы иногда забываем день свадьбы, а потом спохватываемся.

- Дату свадьбы помните?

- А как же - 3 сентября.

- Что обычно дарите?

- По-разному. От цветка до ничего. Как придется.

- Перед вами в жизни когда-нибудь стоял выбор: Эрмитаж или семья?

- Нет, такой выбор не стоял, потому что это - одно и то же. Эрмитаж для настоящих эрмитажников - это дом и семья. Дом один и дом другой, собственно, всегда вместе. Не только для сотрудников, но и для семьи.

- Вы счастливый человек!

- Да, это счастье.

- Вы не любите отмечать свой день рождения. Неужели и 60-летие в прошлом году не отмечали?

- Я никогда не отмечаю день рождения.

- А подарки дарят?

- Подарки всегда дарят. Вот ларец, который наш реставратор сделала мне на день рождения, Это - копия знаменитого ларца Рентгена. Они сделали такой же с музыкой.

- С вами советуются как с арабистом по вопросам политики на Ближнем Востоке?

-Да, иногда спрашивают. Но нечасто.

- Чему научила вас археология?

- Это - часть специальности. Во-первых, она дала мне знания, а во-вторых, умение выбивать деньги для экспедиции.

- В одном интервью вы заявили, что по национальности вы - русский дворянин. Что вы имели в виду?

- Я считаю, что у нас много ущербного национализма, абсолютно неприличного для такого народа, как русский, противопоставляющего русских другим нациям. России это несвойственно, Россия - открытая страна, у которой даже точного определения наций, национальных особенностей нет. Это страна без границ, поэтому она так восприимчива ко всему миру и открыта. И поэтому, когда начинаются разговоры: русский, нерусский, чужеземцы, нужно помнить, что мы живем на завоеванных в свое время территориях. И поэтому во всех этих разговорах есть моя собственная формулировка, полемическая: "Моя национальность - русский дворянин". А для многих людей, изображающих из себя русских националистов, не существует критерия, почему они русские, а не татары, хотя у половины фамилии -татарские. Принадлежность к российской нации в России определяется служением Отечеству. И прибалтийские немцы в этом смысле больше русские, чем охотнорядские купцы, которые устраивали погромы. Поэтому я, будучи потомственным русским дворянином, имею право говорить от имени России, русского народа, что такое понятие русской нации, критериев. Поэтому я могу достаточно грубо посылать ущербных националистов, которых в последнее время развилась очень много.

- Можете и нецензурно послать?

- Могу, Могу и цензурно, так, что будет грубо, могу и наоборот. Мне кажется, любой воспитанный человек может это сделать. Хотя я не совсем воспитан как надо, но я стараюсь быть воспитанным человеком.

- Вам бывало за что-нибудь стыдно в своей жизни?

- За свое дело не было стыдно. Я даже обожаю перечитывать все, что написал и опубликовал.

- Можно один запрещенный вопрос?

- Про шарфы?

- Да. А сколько их у вас?

- Не знаю точного количества. Сами понимаете, после дня рождения их стало достаточно много, около десяти. Обычно ношу черный или темно-синий.

- Вы верующий человек?

- Я не церковный человек и ни во что не верю, но я - знаю. И про Бога знаю, и про все остальное знаю. То, что у других - верования, у меня - знания. Конечно, есть высшие существа и всякое такое.

- Но вы можете принять на веру то, чего не знаете?

- Если это скажут авторитетные для меня люди. Это нормальная категория знания и науки. Я вот не знаю точно, как рождается электричество. Мне говорили что-то в школе. Я более-менее верю в это, хотя допускаю, что может быть и другое объяснение.

- Вы суеверный человек?

- Да нет, не очень, хотя... Но это - не суеверие, это нормальное знание. Есть вещи, которые нельзя говорить раньше события, но это не суеверие. Вера – это знания. Есть некий набор ограничений, которые сами по себе ничего не значат, но они ограничивают поступки; что-то нельзя делать, говорить раньше времени. Нельзя заранее говорить, куда ты собираешься вкладывать деньги, и так далее. Это испытанный способ запретов, может быть, религиозный, суеверный, политический, партийный, который ограничивает свободу в исполнении каких-то вещей и не дает делать глупости. Надо, например, почаще просто держаться за дерево.

- У вас есть враги?

- Полно. Иногда говорят: если бы вы только представляли, сколько людей вас ненавидят... Это нормально. Конечно, есть враги, завистники. Есть много врагов от зависти, идейных, по вопросам особого значения музеев в культуре, моей национальности - русский дворянин, порядочности. Многим не нравится, как я и мои коллеги ведем дела.

- Как вы защищаетесь от врагов?

- Никак. Когда бывают сражения, сражаемся. История с наветами под видом Счетной палаты показала, что я и мои коллеги знаем, как защищаться, сразу выходим на драку. Держать удар, в общем, умеем.

- А в реальной драке когда-нибудь участвовали?

- Только в детстве.

- До первой крови?

- Нет. Это были нормальные детские игры, Без всяких хулиганств.

- А друзья у вас есть?

- Есть, но сейчас мы редко встречаемся.

- В гости к друзьям ходите?

- В гости хожу, но очень редко. Все мои друзья бывают на светских и официальных мероприятиях, на которых я тоже бываю, поэтому встречаемся чаще там.

- Когда тяжело, есть "жилетка", в которую можно поплакаться?

-Для меня это семья, Я не обязательно должен рассказывать им, что произошло. Мне достаточно просто побыть с ними. И все будет в порядке.

- В жизни вы больше восточный или западный человек? Ваши кулинарные пристрастия?

- Разницы между восточной и западной кухней нет. Я русский человек. А для русского человека все равно, что Восток, что Запад. Сегодня плов, завтра грибы в сметане.

- Как обычно отдыхаете?

- Книжки читаю,

- Спортом не занимаетесь?

- Нет.

- Какую роль в вашей жизни играют деньги?

- Не очень большую. Слава богу, я никогда не был нищим. Бедность - было. Две главные добродетели должны быть у человека: это служение и нестяжательство. Иметь деньги, не иметь денег - не это должно быть главным.

- Зарплаты директора Эрмитажа на многое хватает?

- Одно время ее не хватало почти ни на что. Сейчас она немножко изменилась, хотя несравнима с той, что получают люди того же уровня в мире, но на жизнь хватает. Зарплата складывается из того, что зарабатываю в Эрмитаже и в Петербургском университете, там я читаю лекции.

- Если верить в переселение душ, то каким бы экспонатом вы бы хотели стать?

- Никаким. Только обратно переселиться в директора Эрмитажа.

- Чем вы гордитесь?

- Первое, что у меня есть, - это замечательные дети, замечательная семья и написано несколько не самых плохих книг.

- 60 лет - "уже" или "еще"?

- Ни то и ни другое. Просто новый этап в жизни.

© Государственный Эрмитаж, 2011.
Все права защищены