|
|
|
|
|
|
|
  
Взгляд из Эрмитажа. Гласность без сенсаций Недавно состоялось заседание правительственной комиссии, возглавляемой вице-премьером Дмитрием Анатольевичем Медведевым. Комиссия создана по распоряжению президента для проверки музейного фонда Российской Федерации. То, что делает комиссия, я бы назвал аудитом. В слове "проверка" слышен отзвук - "лови вора!". Но, по существу, идет изучение всех учетных документов и вещей, которые находятся в музейном фонде. А эта работа гораздо важнее и шире, чем поиски воров. Год назад, когда комиссия собиралась в первый раз, я, как один из ее членов, выступил с тремя тезисами. Теперь очевидно, что по каждому из них есть результаты. Во-первых, мы искренне считали, что за два года провести масштабную проверку музеев невозможно. На деле оказалось, если подойти системно, задача выполнима. Надо только понять, что проверять в первую очередь и с чем можно повременить. Есть вещи, которые относятся к первому, второму и третьему ряду. Для музеев они одинаково важны, но, говоря образно, их можно поделить на ценности и драгоценности. Ход работы, в которой участвовали музейщики, специалисты по музейному учету, показал, что можно действовать быстро. Даже для рисунков был найден алгоритм, при котором их можно быстро и надежно проверить. Создается система. Стало ясно, что техника для такой работы нужна, но ее роль всего лишь вспомогательная. В основе музейного учета всегда лежит документ - старая инвентарная книга. Некоторые средства массовой информации удивились, с какой стати взялись за старые инвентарные книги. Взялись, потому что никаких других документов нет и быть не может. В музее история любой вещи начинается с инвентаря, в котором она записана. Так будет, пока на основании законных документов вещь не будет списана. Впрочем, надо понимать, что результаты даже самой серьезной и хорошо организованной ревизии несколько поверхностны. Единственная гарантия контроля - постоянные круговые проверки внутри музеев. В ходе именно такой проверки Эрмитаж обнаружил кражу и обнародовал ее. Шум, который поднял музей, помог часть вещей вернуть, и он же вскрыл ряд проблем. Второй тезис, о котором я говорил в самом начале ревизии, - надо быть готовыми к тому, что обнаружатся потери. Тогда это заявление было принято настороженно. Мол, в случае потерь вам головы не сносить. Однако дело не только в кражах, которые были в Эрмитаже, других отечественных музеях (как и во многих музеях мира). Сама история российских музеев такова, что большое количество потерь неизбежно. Эта история свидетельствует о пренебрежении государства к тому, как хранились музейные вещи. Понимание ценности было всегда, но хранение его интересовало мало. Да, музеям отдавали дворцы, хранилища делали в монастырях и церквах. Этим спасли церкви и монастыри, но ведь они не были приспособлены для хранения музейных вещей. Отдельная тема - передел музейного фонда, когда государство показало, что происходит, когда оно подменяет собой общество. Теперь говорят, не надо особо размышлять и вспоминать о распродажах 1920 - 1930-х годов. Надо. Это урок: государство не имеет права единолично распоряжаться культурным наследием. Сейчас, к счастью, есть ограничения в законах, касающихся особо важных объектов культурного наследия. Там говорится, что нельзя менять собственника особо ценных коллекций и объектов культурного наследия. Урок этот важен сегодня, как никогда. Что делало государство в 1920 - 1930-е годы? Оно отбирало вещи, частично передавало их из музея в музей, а что-то вытаскивало на продажу. А сейчас мы тоже слышим: у вас много лишнего, отдайте в частные музеи, они хорошо сохранят. (Двадцать лет назад, помнится, то же говорили об экономике: государство не справляется, отдадим в частные руки, они справятся. Теперь приходится что-то обратно отбирать или покупать.) Советское государство продавало музейные ценности секретно, поэтому до сих пор они остались в инвентарях. Признаюсь, я был изумлен, когда Дмитрий Медведев предложил: давайте разберемся в юридической стороне вопроса. Это совершенно потрясающий поворот событий. Законно ли было, скажем, по какой-то бумажке Наркомпроса продавать музейные вещи? И если нет - то, быть может, надо в этом разбираться. Искать зацепки, которые позволят вести переговоры. Не исключено, появится возможность выкупать какие-то вещи по ценам не самым фантастическим. Сейчас ведь весь мир разбирается в сделках времен второй мировой войны. Вещи возвращаются владельцам. Маленькое отступление. Когда государство грабит музеи, у хранителей создается особая психология - надо что-то подальше отложить, спрятать. Есть легенда, что некоторые вещи, которые не были проданы в 1920-е годы, сумели спрятать хранители. Мощи армянских святых уцелели в Эрмитаже. Они хранились в серебряном складне - шедевре ювелирного искусства. Складень выставлялся на выставках, а его внутреннюю часть с мощами затем обнаружили "завалявшейся" в отделе Востока. Мощи торжественно передали армянской церкви. Конечно, они не "завалялись", их просто убрали подальше. За свою историю музеи переживали бесконечные реорганизации. Их сливали, разъединяли, организовывали филиалы. То, что сегодня не могут найти, возможно, обнаружится в филиалах. Надо искать. Наконец, третий тезис, о котором я говорил в начале проверки. На первом заседании правительственной комиссии я сказал: результаты нашей работы должны быть максимально гласными. Теперь не уверен, что был прав. Как только выяснилось, что в ходе проверки 160 тысяч вещей недосчитались, начались злорадные разговоры. Ура, есть потери! И никакого желания вникнуть в ситуацию, выяснить, что за вещи пропали. Да, сегодня выявлено 160 тысяч вещей, которых в ходе проверки не обнаружено. Это музейные вещи, и они, конечно, должны быть на месте при любых обстоятельствах. Но в каждом случае надо выяснять и разбираться отдельно. Некоторые члены комиссии восклицали: смотрите, в Российском этнографическом музее 234 пропажи! Да, это так. Но пропали детали одежды и обуви, обвязка лаптей, рукавицы, бумажные украшения интерьера, фрагменты тканей... В Русском музее в числе пропаж числится графика, которой недосчитались с выставок Союза художников РСФСР в 1980-е годы. У нас в Античном отделе ищем обломки археологических материалов. В других музеях - фотографии, документы мемориального характера. Мы, конечно, не имеем права ничего терять, но надо все-таки здраво оценивать масштаб потерь. Напомню, это только сейчас, в начале ХХI века, те же фотографии или документы признаны важными. А еще в середине прошлого столетия на них мало обращали внимания: ну лежат себе и лежат... Поэтому повторюсь: есть вещи в розыске, но шедевров в их числе нет. И только через два года, когда завершится проверка, будет ясно - попали ли они в другое место в музее, были ли куда-то переданы или все-таки утрачены безвозвратно. А за поднявшейся волной недоброжелательности, уверен, стоит жажда все отдать в частные руки и вывести на рынок. Но как рассказывать об итогах, чтобы это шло на пользу делу, а не служило поводом для очередной истерики? Окончательного ответа на этот вопрос у меня нет. Но знаю одно: настал момент, когда уроки надо извлечь, проговорить, обсудить. Не нужны сенсации там, где для них нет почвы. Сенсация, по сути, одна - до сих пор вещи, которые были проданы еще в 1920 - 1930-е годы, числятся в музейных инвентарях. До сих пор многие хранилища не оснащены достаточным количеством компьютерных программ, необходимых для учета. Музей - это не склад вещей. Но он и не средоточие безумных сокровищ. Он существует для того, чтобы хранить, изучать, реставрировать и показывать музейные предметы - наше культурное наследие. И надо все правильно учесть, чтобы иметь полную картину того, что оно собой представляет. |
||||
|
© Государственный Эрмитаж, 2011. |
