The State Hermitage Museum: Information

К вопросу о бытовании культурной и исторической памяти в современной России
Статья для женевского сборника "Урочище русской памяти"

Проблема исторической памяти и, в частности, памяти культурной для России перманентно болезненна. Прежде всего потому, что в переломные моменты различных эпох, с одной стороны, ставится под сомнение сам факт необходимости наличия исторической памяти как таковой, а с другой, - одновременно - память становится предметом конъюнктурных спекуляций: востребуются те фрагменты прошлого, которые наиболее "удобны" в том или ином социальном контексте. Стремление к сохранению, возрождению памяти в России, кроме того, особенно болезненно, поскольку считается панацеей от социальных недугов, рожденных коммунистическим строем и его последствиями. Производная болезненности - тяга к имманентной фальсификации: придумыванию "своей" памяти, которая сейчас хороша. Отсюда - характерная примета бытования исторической и, быть может, в первую очередь, культурной памяти в России: ее мифологизация.

Потребность возвращения к собственным истокам через познание ощущается достаточно сильно, особенно в кризисные периоды, на различных уровнях массового сознания. (И здесь предметом дискуссии зачастую становятся сами эти истоки, вернее, представления об их "истинности" и "ложности".) Однако исключительно "сухое" - сугубо историческое - познание вряд ли в силу объективных и субъективных причин приемлемо для носителей отечественного менталитета. Память же как категория эмоциональная - ключ к такому познанию.

Характерный пример: русофильство, вызываемое к жизни в периоды политических потрясений. Так было с русским ампиром во время войны 1812 года, тогда же русская элита, нередко с трудом изъяснявшаяся на родном языке, под влиянием, как сказали бы сейчас, знаковости момента, попыталась (с разной степенью успешности) перейти с французского на русский язык. Помимо сугубо исторических источников это явление зафиксировано классической литературой - носителем культурной памяти. (Достаточно вспомнить "Войну и мир" Толстого - в салоне Анны Павловны Шерер брали штрафы за употребление французских слов). Более поздняя аллюзия: знаменитые шлемообразные буденновки, вошедшие в историю как символ Красной Армии, изначально, по легенде, были головными уборами для солдат царской армии: тем самым в Первую мировую войну "овеществлялась" преемственность защитников империи и древнерусского воинства. Вторая мировая война, для России Отечественная, востребовала всю русофильскую этическую "вертикаль" - от гонимого советской властью православия до нового (в подражание дореволюционному) дизайна погон.

В наше время политики и деятели культуры лихорадочно ищут "Россию, которую мы потеряли". Этот поиск ныне стал общим местом, современного культурно-исторического дискурса. Разумеется, упомянутый поиск идет по самым различным, порой, взаимоисключающим путям: носители различных мировоззрений, выстраивая собственные теории, оперируют различными фактами неисчерпаемой отечественной истории и культуры. В этом контексте культурная память воспринимается как сугубо индивидуальная, не подлежащая объективному обобщению. В свою очередь, национальная память слагается из памяти индивидуальностей, нивелированной или, если угодно, адаптированной для массового сознания. Кстати, коммунистическая идеология, этика, строятся на попытках воспринять дворянскую этику бескорыстия и служения стране. Бездумное, псевдоисторическое, хотя и вполне объяснимое с эмоциональной точки зрения, отношение к советскому периоду национальной истории провоцирует "социальный бумеранг" - память о грехе трансформируется в память об обиде. Так происходит в Германии, осознавшей на уровне национального позора нацистское прошлое, так происходит в постсоветской России, ощутившей идеологический вакуум.

Музеи являются хранителями овеществленной памяти, следовательно, пребывая в "единстве и борьбе противоположностей" - как хранить материал: концептуально консервируя или систематически интерпретируя его. То, что может быть вызвано к жизни как культурно-историческая данность, требует особой осторожности и в первом, и во втором из названных направлений. Думается, некая середина может быть найдена именно в сочетании этих подходов. Память, оставаясь равной по модулю тому или иному историческому или культурному событию, явлению, может быть противоположна ему по знаку. Музей как социокультурная институция способен корректировать это отношение, не беря на себя роль арбитра. Иначе он будет либо занудно политкорректным для всех, либо заведомо тенденциозным. Основный принцип современного музейного подхода к хранению и "предъявлению" культурно-исторической памяти - отвлеченность и конкретность. Объективна только вещь, ибо несет дух эпохи. Как нужно изучать культуру - смотреть на нее со стороны или погружаться внутрь, вживаться в нее? Опять же, упование на каждый из этих подходов по отдельности ведет в научный тупик, как и стремление к механической адаптации чужой памяти и традиций к собственной истории. Последнее - одна из главных проблем бытования российской исторической памяти. Еще одна проблема - прямая противоположность упомянутой адаптации: отчуждение от собственной истории в целом или на определенных, не принимаемых носителем памяти, ее отрезках. (Социолингвистическим лакмусом такого явления может служить антитеза "наша страна - эта страна").

Итак, бытование культурной и исторической памяти в современной России является комплексом проблем, основными из которых являются: болезненность поиска пути возращения к истокам, внутренняя фальсификация реальных событий как производная эмоционального восприятия событий и ее антипод - конъюнктурная мифологизация, необоснованное абстрагирование от собственной истории или, напротив, чрезмерное погружение в нее и, наконец, ментальный разрыв между культурно-исторической памятью элиты и носителями массового сознания.

Таковы общие положения. Теперь - немного эрмитажной конкретики. Эрмитаж совмещает в себе такой набор аспектов национальной памяти, которые делают его в любой момент истории не только хранителем, но и "мотором" ее поддержания, формирования и использования. Потому что Эрмитаж хранит память о великих достижениях культуры человечества, без восприятия которых ни человек, ни нация в целом не может существовать, нормально развиваясь. Эрмитаж хранит память о культурной политике России и ее важнейших традициях. Принципиально - это музей, открытый миру, музей не национальный русский, а главный музей России, "посвященный" всем мировым культурам. Упомянутая открытость идет от Екатерины, которая таким образом вводила Европу в Россию и Россию в Европу. Она, к счастью, не прервалась и в советское время, когда люди отдыхали душой, только здесь, в стенах Эрмитажа, находя возможность свободного соприкосновения с историей, с другими странами и цивилизациями...

Эрмитаж, как ни покажется неожиданным на первый взгляд, - воплощение воззрений Достоевского о русской душе. Он - памятник русской имперской славы, русской государственности от Петра до Николая Второго. Он в этом смысле похож на Кремль, но история Кремля четко делится на сакраментальные "до" и "после". В Эрмитаже такой четкой грани нет: есть сосуществование символа и хранилища. Она всегда была важной для эрмитажного самоощущения, эта двойственность музея и дворца. Уникальная двойственность заложена изначально: музей как часть дворца. Главная резиденция с императорским штандартом, рядом музей, который создавался монархами, с определенного времени стал публичным, но сохранил функцию места для государственных церемоний, и приемов и балов. Позже сам дворец стал частью музея, превратив в экспозиционные залы жилые помещения и сделав экспонатами парадные залы. Так сохранялась история государства.

Эрмитаж ежедневной своей деятельностью отвечает на вопрос, как эту историю хранить не пассивно, но и в буквально смысле показывая ее, используя, интерпретируя. Можно, например, пустить "ряженых", проводя псевдоисторические церемонии. Этот этап постсоветская Россия проходила, пребывая в телячьем восторге и ностальгическом умилении по поводу упраздненной монархии и ассоциируя исключительно с ее возрождением воскрешение России, "которую мы потеряли". А можно сделать выставку, которая историю покажет, не навязывая комментарии и не упрощая ее. У меня, когда Эрмитаж делал выставку "Николай и Александра", посвященную последней императорской чете, был разговор с А.А.Собчаком (первым мэром Петербурга). Он, ходя по ней, сказал: "Как же все это сохранилось?!" Многое, увы, не сохранилось - советская власть уничтожила. Но многое все-таки уцелело благодаря закрытости фондов. Есть точка зрения, что музей должен выставлять все, что у него есть. Я ответил тогда: "В фондах хранились вещи, исходя из принципа, что никогда не будут показаны. Они существовали в закрытых фондах для некой "закрытой" истории. Но, быть может, как раз уверенность в том, что "никогда" и сохранила уникальные вещи. Так память сама себя сохраняла, прячась". И пришло время для открытий в прямом и переносном смысле, память вышла на свет сохраненными, подлинными вещами. Кстати, мы не стали на выставке "Николай и Александра" показывать великолепный портрет Распутина, имеющийся в коллекции Эрмитажа. В каталоге показали, а на экспозиции нет, что даже вызвало нарекания у посетителей, посчитавших это неким насилием над историей. А мы решили, что эта демоническая и противоречивая личность, после 1917 года затемнявшая всю историю последней императорской семьи, не должна влиять на восприятие людей. Распутин - за пределами дворца, он вне: выставка "Николай и Александра" должна была пройти мимо приземленных легенд. Это необходимо, как нам казалось, именно для, "выравнивания", исторического сознания послереволюционных поколений.

Еще один, яркий и сложный, пример актуализации овеществленной памяти. Как всем хорошо известно, после окончания Второй мировой войны из Германии в Советский Союз в качестве компенсаторной реституции были вывезены некоторые немецкие художественные и музейные собрания. В 1950-х годах преобладающая часть вывезенного была возвращена в Германию. Туда вернулись - Дрезденская галерея, Пергамский алтарь, Национальная художественная галерея, Египетский музей, Готская библиотека и многое другое. Некоторые же из перемещенных художественных памятников остались на специальном хранении в советских музеях. В 1990-е годы эти фонды стали постепенно освобождаться от режима секретности и представляться публике. (Эрмитаж стал пионером в деле возвращения этих памятников любителям искусства. В Эрмитаже были выставлены рисунки из Бременского Кунстхалле, живопись, а потом и рисунки из частных германских коллекций - "Неведомые шедевры", "Шедевры европейского рисунка из частных собраний Германии", - археологические материалы из раскопок Шлимана в Трое. К каждой экспозиции были подготовлены каталоги: так были сделаны важные шаги по документации и представлению оставшихся в России художественных ценностей из германских собраний). В 1998 году вступил в силу Закон о культурных ценностях, перемещенных после Второй мировой войны.

В Эрмитаже хранились уникальные витражи XIV века из Мариенкирхе во Франкфурте-на-Одере. В 1943 году для того, чтобы спасти их от бомбежек, витражи демонтировали и поместили сначала в самой церкви, а потом - в хранилище в Потсдаме. Оттуда они были вывезены в Советский Союз и попали в Эрмитаж. Параллельно с возвращением на свет других "неведомых шедевров", Эрмитаж взялся готовить витражи к публикации. В рамках общей научной программы изучения витражей основной эрмитажной коллекции в музее создана и оборудована специальная Лаборатория по реставрации витражей. В мае 2002 года окна Мариенкирхе вернулись домой, в ФРГ. Перед "репатриацией" мы показали их российскому зрителю. Для показа на экспозиции выбрали пятнадцать витражей, представляющие основные сюжетные линии громадной и исключительно интересной композиции. Она содержит как традиционные для церковных витражей эпизоды, так и весьма оригинальные сюжеты, мотивы и варианты. Этой выставкой и обширной публикацией остальных витражей Мариенкирхе Эрмитаж исполнил свой музейный долг - представить то, что он хранит десятилетиями, публике и тем, кто решает судьбы местоположения памятников культуры. Тысячи людей получили огромное удовольствие, увидели редкие памятники и, надеюсь, задумались над многими аспектами человеческой истории в Средние века, и в Новое время.

Две выставки - "Николай и Александра" и "Витражи Мариенкирхе" - две, как представляется, весьма ярких иллюстрации к теме хранения и интерпретации культурной и исторической памяти в Эрмитаже. Противопоставить искажениям восприятия истории массовым сознанием, можно только подлинные вещи. Даже книги здесь бессильны: их много, как и взглядов на предмет, которому они посвящены. А вещь самоценна и потому объективна. Потому, вынимая для простого зрителя или специалиста-исследователя из закромов своей памяти сохраненные вещи, музей имеет право говорить от первого лица.