|
|
|
|
|
|
|
  
Интервью газете "Трибуна" С 7 по 9 декабря в Санкт-Петербурге отмечаются Дни Эрмитажа. Они приурочены
к условному дню рождения главного музея страны - 7 декабря, Дню святой
Екатерины. 245 лет назад с коллекции картин, приобретенной императрицей
Екатериной Второй, начал свое бытие тот колоссальный музейный комплекс,
который мы знаем сегодня. Однако нынешний год особенный еще и потому,
что 9 декабря, почти одновременно с музеем, "Моя профессия - не менеджер, а ученый" - Михаил Борисович, когда вас в детстве спрашивали: "Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?", вы что отвечали? - Я вырос в Ленинграде, поэтому, когда мне в детстве задавали такой вопрос, то я отвечал: "Моряком", как любой нормальный ленинградский мальчик. А уж потом, когда познакомился с историей, археологией, с отцовскими экспедициями, то захотел быть историком, нужно было только выбирать, каким. Я выбрал для себя арабистику. - Кстати, почему? Ведь арабистика - самая сложная специальность среди востоковедческих. - Да, это самая сложная специальность. И конкурс на нее был самый высокий. Но, иногда на вызовы хочется отвечать. Я начинал заниматься арабскими рукописями в Институте востоковедения, одновременно изучал Йемен. Мои основные сюжеты были связаны с тем, как средневековая культура Йемена, которая играла огромную роль в арабской культуре вообще, связана с древней высокой цивилизацией этой страны. Тогда же начались и полевые исследования. Ездил на Кавказ, в Среднюю Азию, много путешествовал, изучал памятники мусульманской архитектуры. Потом уже поехал на стажировку в Каир, там занимался арабскими рукописями и мусульманскими памятниками Египта. Когда появились новые возможности, работал в Йемене, жил там, преподавал. Параллельно я все время работал в Институте востоковедения, где занимался древними рукописями, издавал книги. "Южная Аравия в раннее средневековье", "Коранические сказания", серия работ о пророке Мухаммеде, о теории власти в средневековом исламе. Ну и несколько десятков лет экспедиций. Совместная российско-йеменская экспедиция (тогда советско-йеменская), она и сейчас существует, я, к сожалению, в нее не езжу. Но занимаюсь историей. У меня еще есть долги - не все исследованные надписи изданы. В общем, продолжаю существовать в этой специальности. А Эрмитаж - это уже второе. Второе?! - Эрмитаж - вообще, конечно, первое в жизни, потому что я вырос здесь. Это место работы папы и оно очень много для меня значит. Но профессия моя - не менеджер, а ученый. - Насколько же Вам легко было согласиться на то, чтобы занять должность директора Эрмитажа? Вы же прекрасно представляли себе, что это за работа. И знали, что это означает в определенной степени отказ от научной деятельности. - Безусловно. И сразу было ясно, что в экспедиции я ездить не смогу.
В определенной степени это тоже был вызов, на который нельзя было не ответить.
В 1991 году я получил предложение от директора музея Виталия Александровича
Суслова, стать его первым заместителем, с ясной идеей, что Эрмитаж тогда был в тяжелой ситуации. Желающих "со стороны" придти и поруководить было немало. Мог появиться такой человек, который первым делом выгнал бы половину эрмитажников, в связи с возрастом. Начал бы всех обвинять, что все не так, что нужно строить совершенно новое предприятие, ориентироваться на деньги, коммерциализацию. Так что если мой папа долго колебался, когда его назначали в Эрмитаж, и даже немного сопротивлялся, то я и не сопротивлялся, и не колебался. Не потому что я такой великий, а потому что мое имя, образование и все остальное вместе давали такой набор качеств, который мог бы помочь сохранить тот Эрмитаж, который есть. "Эрмитажу современным быть не надо" - Тогда всей стране было нелегко. А что было самым сложным для Эрмитажа? - В учреждениях культуры важнее всего - психологический климат. Тогда этот климат был очень худой. Потому что улица ворвалась в музей и все те распри, которые были на улице - разговоры, споры, сведение счетов - все это пришло сюда. У всех накопилось много обид за время советской власти. В том числе и совершенно справедливых. Но борьба за компенсацию этих обид, и личных и более общих, начинала отодвигать в сторону понимание того, что музей должен быть обязательно сохранен. Плюс вторая проблема: совершенно не было денег. Государство послало музеи
к чертям, сказав, что денег нет, и не будет, выбирайтесь сами, вам даны
для этого некие возможности. Возможности действительно были даны еще при советской
власти, об этом нельзя забывать. Например, все дополнительные
здания мы получили еще тогда. Мы - не "новые русские", которые
захватывали то, что плохо лежит. Также еще при советской власти мы получили
право оставлять на развитие те деньги, которые зарабатывает сам музей.
Это была важнейшая вещь для учреждений культуры и науки. Люди начинали
думать: что мы можем сделать. Не просто, чтобы заработать деньги, а чтобы
сохранить свой любимый музей. Чтобы музей существовал, чтобы он сохранялся,
чтобы он реставрировался, чтобы он был привлекательным для людей. Это такой
хороший оказался стимул. И посещаемость постепенно росла, и делались
выставки за границей, за которые музей получал деньги. Удалось осуществить
тесную связь с музеями во всем мире. И не только с музеями, но создать
общество друзей Эрмитажа, люди помогали - - А кто кого больше изменил за прошедшие годы? Вы - Эрмитаж, или Эрмитаж - вас? - Я, конечно, не изменил Эрмитаж. У меня и в мыслях такого не было. Изменения, революции - все это плохо. Обычно много говорят о том, что музеям надо быть "современными". Эрмитажу современным быть не надо. Надо просто соответствовать вызовам времени. Я думаю, что все вместе мы сделали довольно много. При этом, сохраняя основные черты консервативного музея, Эрмитажа, музея девятнадцатого века, музея которых сохраняет и представляет нам прошлое. И этим направляет людей в будущее. А вот как Эрмитаж изменил меня... Во-первых, я конечно многое умел, как археолог, но я освоил очень много совершенно новых вещей. Мой принцип работы, который вынуждает работать с утра до вечера: я отдаю любое дело в другие руки только тогда, когда умею делать его сам в той или иной степени. Потому что иначе сложно. Кроме того, Эрмитаж вынудил меня, к сожалению, быть публичным человеком. Душевно я - не публичный человек. Я люблю сидеть с книжкой, за столом, обложившись рукописями. Читать, писать. Даже преподавать я не слишком люблю. А теперь - видите: говорю, говорю... Приходится много выступать публично, представлять музей, влезать в дела, которые не совсем прямо относятся к Эрмитажу, от которых хотелось бы, может быть, и отойти подальше, но Эрмитаж не разрешает. Так что вот, я стал публичной фигурой, не желая того. Хотя это, наверное,
и хорошо, потому что те, кто желает стать публичными фигурами, из тех
получаются опасные для общества люди. А я надеюсь, что я не опасен, потому
что - На какие средства сейчас живет Эрмитаж? - Нам удается поддерживать соотношение, которое мы считаем оптимальным.
30 процентов собственных доходов и 70 - государственная поддержка. Хотя
баланс меняется каждый год. Больше всего меняется в связи с количеством
благотворительных взносов - они то меньше, то больше. То, что мы стабильно
можем заработать - это примерно 10 млн. долларов в год. Все что больше
- требует уже некоторых ухищрений, типа специальных экскурсионных программ,
которые стоят дороже и т.д. Прибыль не должна стоять во главе угла, как
критерий. - Кто сегодня к вам ходит? Вы за этим следите? - Да, у нас есть социологический отдел, мы ведем учет. На сегодняшний
день у нас в среднем 2,5 миллиона посетителей в год. Из них примерно "В музее жить можно!" - Восприятие музеев сейчас двойственно. С одной стороны они консервируют реальность, с другой - должны развивать человека, двигать его вперед. Как разрешить это противоречие? - Надо отличать реальность от некого образа, который иногда сознательно
создается. Образ такого замшелого музея, где сидят Музейщики создали фактически новый тип музея, в котором содержится вся идеология и культура. Музей - это хранилище вещей, вырванных из контекста. Но, вырвав эти вещи из контекста, музей сохраняет память нации, культуры, народа. Память народа - в музеях, где лежат подлинные вещи. Без музеев нет истории. Нет народов и наций. Россия есть там, где есть храм и музей. Их убираешь - и все. Уберите церкви и музеи из Сибири, и завтра же она станет китайской. - Актуальный вопрос последнего времени - передача старинных икон из музеев в храмы. Недавно это коснулось Русского музея. А у Эрмитажа периодически просят отдать серебряную раку, в которой хранились мощи князя Александра Невского. Кто прав - Церковь или музеи? - Здесь две принципиальные позиции. Первая: все решения должен принимать
музей, не должно быть никаких приказов сверху. Музей будет ориентироваться
на некие серьезные критерии. Второе: мы не должны ссориться с Церковью. А нас все время ссорят. Действительно,
есть противоречие: икона в музее и икона в церкви - это разные вещи. Нужно
собираться, договаривать и выбирать: какая икона должна быть тут, а какая
- здесь. Икона в церкви - это ритуал. А икона как произведение искусства
стала ясна только в девятнадцатом веке, благодаря музейщикам, которые
начали расчищать иконы, что в церкви Обо всем можно договориться. Грубо говоря: если икона чудотворная - да,
ей нужно быть в церкви, если она это выдерживает. А другой не обязательно
быть в церкви, потому что можно сделать список. И мы знаем случаи, когда
списки бывали чудотворными. Я не устаю приводить цитату из решений Вселенских
соборов: "Не дереву и краскам мы поклоняемся, но образу". С той
же ракой Александра Невского - я специально попросил наших реставраторов
произвести расчеты. Примерно Музей вырывает предмет из контекста. Ничего с этим не поделаешь, в этом смысл его существования. И возвращать в контекст в отдельных случаях можно, но в целом этого происходить уже не должно. Дело даже не в сохранности, а в том, что разные функции у двух видов духовности. Мы не должны забывать, что когда Церкви у нас практически не было, то кто такой апостол Павел люди узнавали в Эрмитаже, глядя на картину Веронезе и слушая экскурсию. - Эрмитаж находится в Санкт-Петербурге. Какова ваша позиция в вечном споре: должна Северная столица быть городом-музеем, или все же ему надо развиваться, застраиваться? - Город-музей - это звучит гордо. Когда мне говорят что в музее нельзя жить, я всегда отвечаю: "В музее не только можно жить, в музее жить - лучше!". И уж в любом случае в музее жить лучше, чем в судостроительном заводе! Музей дает такие критерии, которые важны и для экономики и для политики. Красивые решения почти всегда бывают правильными. А уродливые - почти всегда неправильными. Не на 100 процентов, но все же... Конечно, в городе должно строиться что-то новое, разумеется. Но в самом Петербурге нужно строить то, что не выбивается из общего контекста. Для прочего можно построить "второй Петербург". Архитекторы должны быть скромны. Мы должны перед культурным наследием умерять свою гордыню. И тогда у нас будет право на гордость. А наши потомки будут гордиться нами, потому что мы все сделали хорошо. |
||||
|
© Государственный Эрмитаж, 2011. |
