Мы говорим на разных языках
Статья в газете "Санкт-Петербургские ведомости"
26 января 2011 г. (N 013)

В наши дни слова и термины меняют привычное значение. Надо быть осторожными в их употреблении, понимать, что в нынешнем мире к словам относятся не так, как раньше. Мы говорим и думаем, что нас понимают, на самом деле нередко происходит иначе.

Хороший пример - слово "музей". Мы обижаемся, когда о музеях говорят, что это лавка старых вещей, где затхлость, ветхость... Но посмотрите вокруг, что теперь называют музеем. Было время, когда многие вузы вдруг стали университетами и академиями. Теперь то же самое происходит с музеями. Так называют все, что угодно, даже шоколадную лавочку. Разговоры про интерактивность и развлекательность привели к тому, что любой аттракцион именуют музеем.

Когда зашел разговор о церковной реституции, я не раз говорил, что не надо называть этот процесс великим священным делом. Это часть проблемы реституции в целом - проблемы передачи собственности из одних рук в другие, проблемы приватизации. Церковная реституция стоит в одном ряду с исками других организаций, бывших владельцев, стран.
Закон еще не вошел в силу, но все уже знают, что он принимался легко. Вещи будут передавать церкви. Хотя, слава Богу, мудрые люди ввели ограничения: из закона исключены художественные предметы, архивный, библиотечный и музейный фонды. Возможно, до поры до времени.

Что происходит сейчас?
Только что мы подписали с Ираном меморандум о культуре. Представьте, о чем говорят высокопоставленные люди, прежде чем обсудить, как мы будем сотрудничать. Они говорят: отдайте Ардебильскую сокровищницу, которую Паскевич отнял у нас во время русско-персидской войны. Речь идет о коллекции китайского фарфора, хранившейся около могилы основателя династии Сефевидов в иранском Азербайджане. Но никакой сокровищницы в Эрмитаже нет. И это не единственный случай.

Еще один свежий пример. Американская религиозная организация "Агудас Хасдей Хабад", представляющая любавических хасидов, требует передать ей знаменитую "коллекцию Шнеерсона". В ее состав входит библиотека, которая формировалась любавическими раввинами в Смоленской области, и архив. Библиотеку национализировали после революции, она всегда находилась на территории России и Советского союза и по всем правилам является ее национальным достоянием. Архив был вывезен в 1927 году сначала в Ригу, потом в Польшу, где в годы войны был захвачен немцами, вместе с немецкими архивами доставлен к нам. Архив подпадает под категорию трофейных коллекций, у которых может быть особый статус.

Наша позиция - судьбу этих вещей должен решать российский суд. По этому поводу были суды и принимались решения. В данном случае речь идет об иске, поданном в США. В Вашингтоне судья принял решение, что коллекция принадлежит общине любавических хасидов и ее надо вернуть. Российское государство сначала участвовало в споре, потом заявило протест, считая, что нарушается международное право, а оно выше решения вашингтонского судьи.

Россия якобы должна отдать то, что находится на ее территории. Как "коллекцию Шнеерсона" можно заполучить? Мы знаем, что делается в подобных случаях: арестовывается государственное имущество - самолеты, пароходы, картины. Правительство вступает в переговоры с американцами, интересуясь безопасностью российской собственности, оказавшейся на территории США. В ответ слышит, что в Америке есть федеральный закон об иммунитете от ареста, но гарантировать его исполнение невозможно, потому что в демократическом государстве суды независимы. Гарантии давать не хотят.

Как следствие - наше правительство перестает выдавать разрешения на выставки в США. У Эрмитажа на этот год их намечено там несколько. Уже в феврале из Лондона в Метрополитен и Национальную галерею в Вашингтоне должны были переехать картины Сезанна, Гогена, Каналетто. Теперь они едут домой. Я беседовал с директорами американских музеев, сказал, извините, но, чтобы урегулировать ситуацию, идите в свой госдепартамент. Проблему надо решать. 2013 год объявлен годом России и Америки. Под угрозой налаженные культурные связи.

Такого давно не было. Когда у нас возникли похожие проблемы во Франции, мы публично перечисляли выставки, которые туда не поедут, если есть опасение, что картины задержат. В суде это называлось "угроза Пиотровского". В результате суды принимали взвешенные решения с учетом интересов Франции. Не устаю повторять: культура важнее всего, важнее любых юридических фокусов. У нее есть права и сила. Это может быть и сила шантажа.

В свое время, когда начинались разговоры про трофейное искусство, я предупреждал западных коллег: не трогайте эту тему, вы откроете "ящик Пандоры", оттуда выскочат беды и несчастья, которые на вас самих и обрушатся. Проблему тронули, заговорили: Россия не отдает чужое... Когда стали разбираться, оказалось, что у них самих столько послевоенного, сомнительно полученного, что пошли иски других стран. Теперь все сидят по уши в судебных разбирательствах с бывшими владельцами и отдают то, что у них требуют. Все началось с того, что стали шевелить давние события.

Не стоит будить лихо, открывать опасные ящики. Когда мы громко, почти истерично, говорим о справедливости в самых разных вопросах, стоит думать о последствиях. Можно не сомневаться: сейчас с требованиями о возврате ценностей пойдут украинцы, литовцы, латвийцы... Затем, как мы не раз говорили, двинутся вереницы потомков владельцев имущества. У нас есть вещи, конфискованные у людей, которые были осуждены в советское время за расхищение имущества. Сейчас это считается не страшным преступлением, а новой экономической политикой.

Есть еще один аспект. Когда мы говорим о словах, надо помнить, что люди, которые сейчас приходят к власти, мыслят иначе. Это не хорошо и не плохо. Данность. Они приходят из бизнеса, привычки параллельно с собственным думать о государственном интересе у них нет. Это другая категория мышления, понятий о справедливости. Мы с ними говорим на разных языках. И не только с ними.

Никто уже не помнит, как прижилось выражение "лицо кавказской национальности". Годами употребляется это оскорбительное, унизительное ненаучное словосочетание, употребленное малограмотными органами принуждения. Надо разбираться в таких словах, как "льготы". Льгота сама по себе не бывает. Это компенсация понесенных расходов, поэтому государственных льгот почти нет. Когда мы говорим об автономии, я имею в виду, что наша главная задача - сохранить существующую автономию учреждений культуры. Другие понимают это как закон об автономных учреждениях, смысл которого - ослабить конкурентную способность государственных предприятий. Нас уверяют, что конкуренция справедлива. Да, она справедлива, если речь не идет о слабых - ребенке, пенсионере. Не тогда, когда решается судьба учреждений культуры, которые должны жить, не превращаясь в коммерческие организации.

Очевидно, что культуре от государства нужны надежные гарантии внутри страны и вне ее. Сейчас одна из линий нашей борьбы - государственные гарантии по страхованию выставок, которые приезжают в Россию. Коммерческое страхование - немыслимое дело. Надо платить миллионы, чтобы привезти хорошую выставку. Мы пытаемся добиться государственного страхования. Нам говорят: выставка - коммерческая вещь, значит и страховка должна быть коммерческой. Но выставка, даже если на нее продают билеты, не коммерческое мероприятие. Она не приносит большой прибыли, не в этом ее задача. Страхование принято во всем мире. Когда мы посылаем экспонаты, никто не вносит страховой взнос. Если что-то случается, платит принимающее государство.

Раньше между музеями страны при организации выставок было достаточно договоренностей. Потом Министерство культуры потребовало вещи страховать. Возникли проблемы. Как Казань может страховать выставку из Эрмитажа? Есть и другая сторона, связанная с 94-м законом. Раз к страхованию применяется коммерческий подход, должен быть тендер. Значит, в Интернете, в газетах надо сообщать, какая выставка и куда едет, число экспонатов, их цена, сколько серебра, сколько золота... После этого мы никуда ничего не повезем.

Выясняется, что теперь необходимы твердые гарантии возврата вещей. Все, что связано с выдачей из музеев - будь то церковь, модный дом "Прада", который хочет выставить эрмитажный фарфор, везде должны быть гарантии, что все вернется в срок и не будет задержано. Разумеется, в том случае, если государство сказало "да". Обыкновенных договоренностей недостаточно, они не работают, как в случае с Торопецкой иконой. Она не вернулась в срок в Русский музей, не исключено, что из подмосковного поселка отправится дальше. Все разговоры о специальных киотах ничего не стоят. Самый лучший киот - частный дом. Если там закрыть икону, ее никто видеть не будет, она лучше сохраняется.

Мы понимаем, как наши внутренние проблемы могут повлиять на внешнюю ситуацию. Реституция - понятие широкое. Дело не в том, чтобы ничего никому никогда не передавать. Передавать надо, но при этом нельзя говорить, что таким образом справедливость восстанавливаем. Мы поступаем так, как того сегодня требует духовное развитие России. Иначе возникает вопрос: если восстанавливаете справедливость, почему хасидам ценности не отдаете?

© Государственный Эрмитаж, 2011.
Все права защищены