Из письма посетителя музея директору Государственного Эрмитажа М. Б. Пиотровскому

Уважаемый Михаил Борисович, я не знаком с вашим отношением к современному искусству и его местом в жизни музея, но считаю недопустимым делом демонстрировать в стенах Эрмитажа произведения, содержащие ненормативную лексику. Речь идет о композиции "Зайчики" Ильи и Эмилии Кабаковых.

Отвечает заведующий Сектором современного искусства Дмитрий Озерков

Благодарю Вас за Ваше письмо, посвященное месту современного искусства в жизни Государственного Эрмитажа. По поручению директора Государственного Эрмитажа рад сообщить Вам, что Эрмитаж уделяет большое внимание показу и собиранию коллекции современного искусства. Эта деятельность ведется силами Сектора современного искусства в рамках проекта "Эрмитаж 20/21" под руководством дирекции музея.

В рамках эрмитажной программы показа современного искусства мы стремимся осветить самые разные стороны мирового современного искусства, уделив особое внимание наиболее крупным именам современной арт-сцены. Тот факт, что творчество Ильи и Эмилии Кабаковых принадлежит к их числу, не вызывает никакого сомнения. Временная выставка "Ошибка печатника" демонстрирует произведения, подаренные Ильей и Эмилией Кабаковыми в фонд современного искусства Эрмитажа в 2010 году.

В своей экспозиционной практике Сектор современного искусства стремится показать, что к 21 веку сложилось множество способов формулирования художественного послания и донесения его до зрителя. История искусства 20 века изобилует примерами, когда произведения классического модернизма и постмодернизма вызывали шок, отторжение, неприятие. Это история тех "средств воздействия" современного искусства, о которых Вы пишете в своем письме и которые нельзя снимать со счетов, когда речь идет об искусстве современности. Однако негативная реакция некоторых зрителей вовсе не означает, что государственные музеи должны однозначно отказаться от собирания и показа таких произведений как "Летящая фигура" О. Родена (Музей Майоля, Париж), "Авиньонские девицы" П. Пикассо (Музей современного искусства, Нью-Йорк), "Рождение мира" Г. Курбе (Музей Орсэ), "Фонтан" М. Дюшана (Центр Ж. Помпиду, Париж), "Дерьмо художника" П. Мандзони (90 экз. в музеях мира и частных собраниях), "Девчушка" Л. Буржуа (в различных музеях мира). В неменьшей степени это касается также и так называемых "нецензурных надписей", неоднократно встречающихся в произведениях М. Шагала, С. Дали, Т. Эмин и многих других художников первого ряда.

Мы исходим из представления о том, что имеем дело с внимательным и подготовленным зрителем, способным разделить мастерство и озорство, отделить шуточное послание от призыва к действию, художественный жест - от личного оскорбления. Мы также исходим из того, что музейные стены являются территорией, где говорит чистое искусство. Отсюда наше подчеркнутое внимание к максимальному отделению поля искусства от поля повседневной реальности, которого мы стремимся достичь экспозиционными средствами. Презумпцией "чистого искусства" музей нивелирует религиозное и светское, мистическое и карнавальное, богатое и бедное, сакрализованное и профанированное. Музейный подход к искусству позволяет рассматривать любое художественное послание в рамках искусства как такового и отрицать его однозначное прямолинейное действие вовне. То же касается и ненормативной лексики. В шелкографии "Зайчики" ненормативность не обращена напрямую к зрителю, но апеллирует к самому полю нормативности как таковой - в том виде, как она сложилась в советской школе 1970-х. Коммуникативная практика 1970-х призывала быть честным по отношению к действительности и критически относилась к скрашиванию "зайчиками" убогой советской действительности в глазах школьника, которому предстояло столкнуться с ней в реальной жизни. С другой стороны, спешу уверить Вас, что целый ряд произведений из коллекции Эрмитажа, которые можно было бы отнести к так называемым "провокативным", мы все еще не спешим продемонстрировать пытливому российскому зрителю, даже, несмотря на все наши собственные доводы.

Подобно остальным крупнейшим музеям мира Государственному Эрмитажу кажется недопустимым делать вид, что всех перечисленных выше произведений - ключевых для истории искусства 20 века - не существует вовсе, а потому, руководствуясь лишь некими "нормами оскорбительности", исключать их из выставочной программы. В таком случае к так называемым "провокативным" произведениям придется отнести эрмитажные холсты кисти Джулио Романо и Рубенса, произведения античной скульптуры и японской графики, многочисленные работы, показанные на временных выставках Луиз Буржуа, Роберта Мэпплторпа, и т.д.

Нормативность - школьное понятие, не имеющее прямого отношения к энциклопедическому музею, каковым несомненно является Эрмитаж. Ничего не навязывая зрителю, музей, напротив, провоцирует его к размышлению над языками искусства, над способами и формами художественной коммуникации, над местом искусства в истории и истории - в искусстве. С позиций универсального музея нормативность как таковая носит исторический характер. Так, известна негативная реакция петербуржцев на итальянские мраморные статуи обнаженных богинь, установленные Петром I в Летнем саду: в 18 веке к статуям был приставлен вооруженный солдат, чтобы не дать неприятию зрителей перерасти в агрессию. Сегодня эти "срамные" произведения, среди которых знаменитая "Венера Таврическая", являются жемчужинами в собрании эрмитажных антиков.

Нам представляется, что слепое следование принятым сегодня нормам обеднит выставочную практику музея, превратив его из ведущего учреждения культуры мирового уровня в узилище морально-нравственного кодекса начальной школы. Музей вовсе не призван разрушать табу. Но его задача - отслеживать и отражать историю разрушения табу в обществе.

С уважением,
Дмитрий Озерков
Зав. Сектором современного искусства
Государственного Эрмитажа