Эрмитаж в осаждённом Ленинграде

В осажденном Ленинграде началась повседневная военная жизнь Эрмитажа. Сотрудники музея работали на строительстве оборонительных сооружений города. Эрмитажная команда Местной противовоздушной обороны (МПВО) дежурила на крышах Эрмитажа при воздушных тревогах, круглосуточные дежурства велись и в залах. Осенью и зимой 1941 года бывало до полутора десятков воздушных тревог в сутки. Всего в здания музея попали тридцать снарядов, выпущенных из дальнобойных орудий, и две авиабомбы. Более 20 тысяч квадратных метров стекла было выбито из окон и световых фонарей; полностью оказались разрушены отопительная и водопроводная сети.

Помимо холода и бомбежек огромную опасность для музейных экспонатов и зданий представляла вода. «Вспоминается один из дней 1942 года, когда Петр Петрович Фирсов, главный инженер Эрмитажа, в нашем присутствии стал выламывать замок ржавой железной двери, ведущей в подвал. Открыв дверь, мы увидели море воды с плавающим в нем фарфором и люстры, сорвавшиеся в воду с прогнивших канатов. Многие были из Павильонного зала. В абсолютной темноте мы на ощупь доставали со дна этого моря затопленные вещи, наполненные грязью и песком», – Ольга Эрнестовна Михайлова, научный сотрудник Отдела западноевропейского искусства.

Сотрудники Эрмитажа всеми силами боролись за сохранность музея: в оконные проемы вместо разбитых стекол вставляли фанеру, заделывали пробоины в крышах, убирали мусор, скалывали лед внутри и вокруг зданий. Оставшиеся памятники, мебель, скульптура, декоративные вазы из камня и бронзы, фарфор, оружие были перенесены в залы первого этажа и в подвалы, их сохранность постоянно проверяли, по мере необходимости просушивали, очищали, реставрировали.

В Висячем саду и в Большом дворе с 1942 по 1944 гг. были разбиты огороды, где сотрудники выращивали морковь, турнепс, свеклу, капусту, картофель, что стало спасительным подспорьем к блокадному рациону.

Кроме того, несколько художников работали в Эрмитаже по заказу Комитета по делам искусств, фиксируя военную жизнь и разрушения музея. Среди них – Вера Владимировна Милютина, Адриан Владимирович Каплун, Василий Никитович Кучумов, Вячеслав Владимирович Пакулин.

Научная жизнь блокадного Эрмитажа

В холодном, темном, опустевшем музее проходили научные заседания, устраивались выставки, создавались научные труды, работала библиотека.

19 октября 1941 года состоялось заседание, посвященное 800-летию азербайджанского поэта Низами, на котором читали доклады и стихи, была открыта небольшая выставка. 10 декабря 1941 года в музее отмечали 500-летие великого узбекского поэта Алишера Навои. После вступительного слова академика Орбели, научных докладов и чтений переводов Навои были представлены фарфоровый бокал и коробочка с росписями на темы произведений Навои, выполненные специально к этому дню художником М.Н. Мохом. Для обжига этих изделий в Эрмитаже электричество для нагрева муфельной печи подавалось с корабля «Полярная звезда», стоявшего на Неве около служебного подъезда музея.

Даже в самые тяжкие месяцы блокады Ленинграда продолжалась научная работа эрмитажников. Неся дежурства на постах в залах музея, Борис Борисович Пиотровский писал книгу по истории и культуре Урарту, Андрей Яковлевич Борисов занимался дешифровкой сасанидских надписей, Альфред Николаевич Кубе составлял описание собрания итальянской майолики, Павел Павлович Дервиз работал с коллекцией европейского серебра.

«Долгие часы дежурства на постах научные сотрудники даром не теряли, они занимали время разговорами на научные темы. Одно время в ротонде Зимнего дворца я стоял на посту вместе с великолепным ученым, безвременно погибшим, А.Я. Борисовым; я его образовывал в области археологии, а он меня в области семитологии. <...> Научная работа облегчала нам тяжелую жизнь. Те, кто был занят работой, легче переносили голод» – Борис Борисович Пиотровский, директор Эрмитажа с 1964 по 1990 годы.

Из воспоминаний Б.Б. Пиотровского

Сначала по возвращении в Эрмитаж готовили к отправке третий эшелон, запаковывали ящики, сидели на тюках и чемоданах, и в результате плотно остались в Ленинграде; блокадное кольцо еще не замкнулось, но было к этому близко. Начались будни пожарной команды. В Эрмитаже было очень много работы. Надо было укрыть оставшиеся музейные ценности в надежные места, приспособить все залы и помещения к военной обстановке. На стекла многочисленных окон наклеивали полоски бумаги крест-накрест, для того чтобы при ударе взрывной волны стекла не рассыпались мелкими осколками. Надо было для противопожарной обороны в залы нанести горы песка и поставить ванны с водой для тушения зажигательных бомб.

В Эрмитаже научная работа была сосредоточена в противопожарной команде, которая занимала несколько комнат на антресолях «директорского коридора». В первой комнате был штаб, где стояли рабочие столы, в других помещениях стояли кровати. Некоторые члены команды ночевали со своими близкими в бомбоубежище. В команде были А.Н. Болдырев, А.Я. Борисов, Ростовцев, А. Корсун, художник М.Н. Мох, оставивший свой Фарфоровый завод им. Ломоносова.

Поздно вечером, когда было спокойно, я любил у коптилки работать, писать доклады и готовить свою большую книгу «История и культура Урарту». А.Н. Изергина позднее рассказывала о том, как она возмущалась тем, что в такое тревожное время я при свете коптилки мог писать своим постоянно ровным почерком. Когда все спали, в первую комнату приходил библиотекарь Г.Ю. Вальтер и на спиртовке грел консервы, которые были у него в запасе. Но дело было не в еде, а в нервном настрое – из всех членов пожарной команды Вальтер умер первым.

В конце ноября писатель Славентатор в «Правде» опубликовал заметку о научной работе и живой атмосфере в нашей противопожарной команде, которую очень часто посещал И.А. Орбели.

Юбилей Низами

Еще в мирное время шла подготовка к празднованию 800-летнего юбилея азербайджанского поэта Низами, но война смешала все карты. Однако И.А. Орбели хотел обязательно отметить этот юбилей в блокированном Ленинграде. <…>

Юбилейное заседание состоялось 19 октября, и к этому дню был отпечатан пригласительный билет в типографии Гидрометеоиздата, которая работала.

Торжество проходило в «школьном кабинете», где еще остались витрины с моделями знаменитых архитектурных памятников – когда-то в этом помещении заседал Государственный совет Российской империи. Со вступительным словом выступили И.А. Орбели и Н.С. Тихонов, с докладом – М.М. Дьяконов и А.Н. Болдырев. Стихи Низами читал Г. Птицын. Люди сидели в пальто, но все было торжественно и знаменательно. Н. Тихонов в своем корреспондентском очерке писал: «В великолепном Эрмитаже недавно справляли юбилей великого азербайджанского писателя – человеколюбца Низами… В солнечном Баку откликнулось это торжество, и по всему Советскому Союзу узнали, что в Ленинграде жив могучий дух торжествующего творчества». Было приятно встречать прибывающих с фронта эрмитажников. Приезжал и Игорь Михайлович Дьяконов и устроил «вавилонский праздник» – на Древнем Востоке все праздники сопровождались трапезой, праздника без кормления не бывало. Он привез консервы – шпроты, и после того как все рыбки были разделены между присутствующими, консервное масло было разыграно, его получил А. Корсун.

В начале ноября, после ноябрьских праздников, продовольственное положение резко ухудшилось. Гражданское население стало получать на день 125 г хлеба, бойцы местной обороны 200 г и изредка суп, который по-прежнему стоил 9 коп., и бутылку соевого молока. Иногда в качестве десерта выдавалась половина плитки столярного клея, а кусочек осетрового клея из реставрационных запасов казался верхом роскоши. 6 ноября в Свердловск выехали М.Э. Матье и И.М. Лурье; я был назначен профессором Эрмитажа, что мне потом пригодилось, и и. о. заведующего отделом Востока. Научная жизнь продолжалась. В блиндаже здания Академии наук происходило обсуждение диссертации моей аспирантки Е.М. Калашниковой, родственницы тбилисского архитектора (но она не выдержала последующее время блокады и умерла); читал я также доклад о походе Саргона против Урарту. На нем присутствовал и С.А. Жебелев. Мы вышли вместе, он выражал удовлетворение тем, что наука в трудных условиях не умирает. Эта встреча с моим учителем была последней, а через несколько дней я узнал о его кончине…

В конце декабря и в начале января 1942 г. в значительной мере прекратилась подача электричества и воды. К голоду прибавились еще темнота и холод, воду приходилось брать на Неве из проруби. Такая прорубь для эрмитажников была на Неве, около спуска у дома № 32 по Дворцовой набережной. За ночь прорубь замерзала, и ее надо было вырубать заново. Таким прорубщиком был профессор университета, арабист В.И. Беляев. Иногда приходилось его ждать с топориком и радоваться, когда на спуске к Неве показывалась его хромающая фигура. Он был ранен в ногу во время финской войны.

Работа в Эрмитаже шла по различным линиям. Надо было спешно ликвидировать последствия обстрела, забивать фанерой выбитые стекла, а иногда и целые рамы, обслуживать бомбоубежища, в которых жило много людей, надежно укрыть оставшиеся музейные ценности. Противопожарная команда МПВО должна была выполнять работу столяров, грузчиков, слесарей и служителей морга. Трагедию повседневной жизни, отраженной в приказе, обнаруживал длинный перечень сотрудников музея, исключенных из списка по случаю смерти. Умирали преимущественно люди, жившие дома и пришедшие в Эрмитаж уже в состоянии дистрофии. Люди, трудившиеся в подразделениях МПВО, держались в коллективе. Основной причиной смерти была дистрофия нервов, представление о безнадежности положения, нервный упадок сил и отсутствие сопротивляемости. Сотрудники, работавшие в самые тяжелые дни блокады, мылись, брились, делили скудный паек на две или три части, спали в свободное время и не разговаривали о еде – это было строжайше запрещено.

Я уже упоминал о том, что противопожарная команда Эрмитажа была центром научной работы. В конце ноября блокаду прорвала открытка из Армении – от С.В. Тер-Аветисяна, с ним я работал на Кармир-Блуре, от Н.М. Токарского и сотрудников Комитета охраны исторических памятников Армении. В ней были такие строки: «…нам очень приятно, что вы живы и здоровы и среди больших забот не оставляете научную работу». Можно понять, как подняла наше настроение эта открытка, имевшая штамп военной цензуры.

Научная работа облегчала нам тяжелую жизнь. Те, кто был занят работой, легче переносили голод. Чувство голода со временем обычно переходило в физическое недомогание, мало похожее на желание есть в обычных условиях. И так же, как всякое недомогание, оно легче переносилось в работе.

Большое впечатление оставляли пустые, насквозь промерзшие залы музея. Когда были убраны все предметы, то архитектура залов и их декорировка выступали особенно рельефно ночью: освещенные пожарами, светом, проникавшим через частично заколоченные окна, залы музея становились сказочными, особенно те, где стены были покрыты инеем. Гулко звучали шаги, и эхом отдавался человеческий голос; в роскошных золоченых рамах зияла чернеющая пустота, так как картины из них были уже давно вынуты.

 
Чаша декоративная
Ленинградский фарфоровый
завод им. М. В. Ломоносова
Автор росписи М. Мох
1941 г. (роспись)
Фарфор; роспись надглазурная
полихромная по мастике,
позолота, цировка

Умирая, не забыли Навои

10 декабря, в тот день, когда перестали ходить трамваи, в Эрмитаже проходило торжественное заседание, посвященное 500-летию поэта Навои, основателя узбекской литературы. После вступительного слова И.А. Орбели и научного доклада А.Н. Болдырева поэт Всеволод Рождественский, прибывший в военной форме, читал свои переводы стихов Навои, а в витрине были выставленный фарфоровый бокал и коробочка, специально расписанная к этому дню художником М.Н. Мохом. Эти фарфоровые изделия могли быть обожжены лишь благодаря помощи моряков. База подводных лодок «Полярная звезда», вмерзшая в лед Невы около Эрмитажа, протянула кабель в подвалы Эрмитажа для муфельной печи, в которой были обожжены эти изящные фарфоровые предметы. Через день юбилейное заседание было продолжено. На нем состоялся мой доклад о связях поэм Навои с древневосточной литературой, а сотрудник Эрмитажа Николай Лебедев без устали читал свои замечательные переводы произведений Навои. Проведение праздника культуры народов Советского Союза показывает, с каким подъемом могли работать люди в тяжелых условиях.

 
Шкатулка декоративная
Ленинградский фарфоровый завод им. М. В. Ломоносова
Автор формы C. Яковлева, автор росписи М. Мох
1938 г. (форма), 1941 г. (роспись)
Фарфор; роспись надглазурная полихромная, позолота,
цировка

На заседании, посвященном Навои, Н. Лебедев выступал уже физически полуживым, от истощения он еле двигался, но его приходилось удерживать от слишком большого количества стихов, которые он отобрал для чтения. После второго заседания, 12 декабря, он слег и не смог уже подняться.

 
Шкатулка декоративная (оборот)
Ленинградский фарфоровый завод им. М. В. Ломоносова
Автор формы C. Яковлева, автор росписи М. Мох
1938 г. (форма), 1941 г. (роспись)
Фарфор; роспись надглазурная полихромная, позолота,
цировка

Но когда он медленно умирал на своей койке в бомбоубежище, то, несмотря на физическую слабость, делился планами своих будущих работ и декламировал свои переводы и стихи. И когда он лежал уже мертвым, покрытым цветным туркменским паласом, то казалось, что он все еще шепчет свои стихи.