Mikhail Piotrovsky: Where confrontation comes from

Нервозность, сопровождающая пандемию, перерастает в истерию и агрессию. Она приводит к взрывам, возрождающим старые противостояния. Так происходит во всем мире.

На Ближнем Востоке тлеет давний, достаточно жесткий конфликт, но такого взрыва агрессии и числа жертв давно не было.

Об израильско-арабском конфликте говорилось всегда. Территория Палестины, Израиля, которую мы еще называем Святая земля, как бы делилась на кусочки. Сейчас стало ясно видно, что это единое пространство, на котором живут два народа. Каждый из них имеет свои права. Спорить об этом бессмысленно. Израиль, как государство, отстоял свое право на существование. Палестинцы там жили всегда. По сути, идет гражданская война, но не внутри Государства Израиль, а внутри Святой земли. Так было и в 1930-е годы.

На новом этапе войны многое основано на молниеносных и очень жестоких провокациях. Повышенная агрессивность – особенность современной мировой политики.

Есть другая война, которая мне кажется крайне неприятным результатом того, что сейчас происходит. Я имею в виду разделение россиян на тех, кто живет здесь и за рубежом. Высшим достижением перестройки было то, что вдруг открылись границы. Мы поняли, что человек, живущий в любой части мира, может быть русским. Он свой здесь и может быть своим там. Можно везде ездить, работать. Мы говорим на одном языке, у нас одни интересы. Есть некое сообщество, во всяком случае у той части соотечественников, которая занимается культурой.

Сейчас наблюдается всплеск истерии. Один известный литератор пишет статью о Европе. Делает анализ с русской стороны. Другой, не менее известный, писатель оттуда отвечает примерно так: что ты в Европе понимаешь, если сидишь в России? Возникает противостояние.

Разделение по границе начинает стимулировать ненависть внутри страны. Жажду реванша тех, кто считает, что в чем-то проиграл. Ощущение проигрыша, чувство неудовлетворенности было характерной чертой XX века. Теперь это совпадает с тем, что границы закрыты. Разделение россиян по ту и другую стороны границ выливается в политическое противостояние. Отсюда рождаются идеи иностранных агентов влияния из-за рубежа. Это трагично, потому что главный недостаток советской власти в том, что мы были отделены от мира, преодолеть границу было трудно. Соответственно русская культура была разделена на две части с 1917 года. Она соединилась и вдруг опять начинает разъединяться. Ситуация печальная. Старые конфликты обостряются, что отражается и на музейных делах.

Конфликты возрождаются, как и конкурентная борьба национальная и интеллектуальная. Нападки на выставку Фаберже в Эрмитаже – борьба конкурентов на музейном поле. Люди не всегда понимают, что такое музей.

Мы боремся за то, чтобы музеи не воспринимали как услугу. У музея важная культурная миссия, но он должен сделать так, чтобы людям в нем было удобно. Чтобы человек мог купить путеводитель, поесть в кафе... То, что называется «музейный сервис». Он создается для удобства посетителей, потом постепенно начинает приносить деньги. И тут возникает конкурентная борьба. Она была раньше, начинается снова. Убить существующие структуры хотят те, кто вчера что-то потерял.

Мы обсуждаем с нашими коллегами из Италии и США другие противоречия, которые выдвигает время. Музей без посетителей всегда музей. Его двери могут быть закрытыми, но онлайн он открыт абсолютно для всех. Постепенно создается система, когда человек чувствует себя в музее своим. Он видит на экране события, их число нарастает.

Такая доступность дает возможность развитию новых технологий и нового общения, а также нового типа услуг и бизнеса. Музеи обсуждают, как монетизировать то, что они создают, и надо ли это делать. Возникает и противопоставление, увязанное с понятием свобод.

Мы анализируем, что людям нравится, что нет. Одним нужно свободно передвигаться. В Эрмитаже сейчас этого нельзя, что вызывает раздражение: я хочу, я так привык... Выясняется, что большому числу людей как раз надо объяснить, куда можно идти в таком музее, как Эрмитаж, чтобы не заблудиться. Есть посетители, которым нужна полная свобода. Есть и те, кому необходимы гиды, указатели, маршруты, чтобы они знали, как пройти по музею, как из него выйти.

Есть границы свободы, связанные с интеллектуальной собственностью. Сегодня мы в большом количестве создаем онлайн-продукт. Экскурсовод читает лекцию, ведет экскурсию. Это принадлежит музею. Если кто-то повторяет на «ютюбах», он нарушает права. На лекции мы показываем картинки и слайды, зная, что закон это позволяет. В Америке законы отдельно выделяют сферу музейной деятельности, можно меньше беспокоиться по поводу копирайта. У нас есть права на наши коллекции. Но, когда получаем вещи из других музеев, надо получить права на их использование. С одной стороны, возникает желание свободно пользоваться тем, что дает музей. С другой – необходимо защитить его права. На использование некоторых изображений надо получать права у потомков художников. Сегодня самый популярный художник Гоген, у него нет наследников.

Что лучше: отказаться от копирайта или защитить свои права? Есть сторонники того и другого варианта. В нашем музейном сообществе радикал – Рейксмузеум. Он объявил, что не только разрешает всем копирайтами пользоваться, но и готов предоставлять их в высоком качестве. Раз уж нельзя запретить использование изображения «Молочницы» Вермеера на пакетах с молоком, пусть будет в хорошем качестве. В этом есть какой-то смысл. Все принадлежит всем. Но рядом все равно где-то есть деньги.

Однако, если пока общего правила нет, должна быть система защиты прав. И право собственности никто не отменял.

Мы пытаемся все это обсуждать в музейном сообществе. Предстоит еще много споров. В целом это вопрос свободы. Часто звучит: свобода человека кончается там, где начинается свобода другого человека. С этим ничего не поделаешь. Будь то интеллектуальные права или правила пребывания в музее. Должны быть компромиссы, мы их ищем.

Я часто повторяю: музеи лучше, чем окружающий мир. В Эрмитаже собраны памятники разных цивилизаций. Каждый раз мы о них напоминаем, когда вспыхивают конфликты. Наследие принадлежит всем, а не отдельному человеку или отдельному народу. Именно поэтому никакой народ не вправе уничтожать культурное наследие свое и чужое.

Есть целый набор острых проблем, для которых надо придумать музейное решение.

В Эрмитаже открывается выставка, посвященная вещам, которые найдены на Охтинском мысу. Мы собираемся провести конференцию и обсудить, как можно музеефицировать археологические раскопки. Охтинский мыс – проблема давняя. Для ее решения надо найти компромисс на основании музейного опыта. Есть разные способы сохранения архитектурно-археологических памятников. К примеру, Троя, с которой сравнивают Охтинский мыс, сохранена, но она каменная. Решения, как ее сохранять, принимались довольно сложные. На опыт надо смотреть, решать принципиальные вопросы, а не бросаться в драку: ничего не дадим трогать. Озлобление и раздражение уходят, когда начинаешь обсуждать, что можно сделать.

Культура, конечно, не может быть полноценным лекарством. Музеи никому не промывают мозги. Они рассказывают об истории и заставляют думать. Это способ снижения напряженности. Обострения вокруг культурного наследия легко использовать для политики. Сначала возникают споры, потом политические разногласия. Культурное наследие становится заложником.

https://spbvedomosti.ru/news/culture/mikhail-piotrovskiy-otkuda-protivostoyanie/

26 May 2021

Mikhail Piotrovsky: Where confrontation comes from

This material was published in the Sankt-Petersburgskie Vedomosti newspaper, №93 (6931) on 26 May 2021 with the headline “Where confrontation comes from”

The nervous irritability accompanying the pandemic is escalating into hysteria and aggression. It is leading to outbursts that are reviving old confrontations. This is happening around the world.

In the Middle East an old, fairly harsh conflict is smouldering, but for a long time there has not been such an explosion of aggression and so many victims.

People have always spoken about the Arab-Israeli conflict. The territory of Palestine, Israel, what we also called the Holy Land, was divided up as it were into little pieces. Now it can be clearly seen that it is a single space in which two peoples live. Each of them has their own rights. It is senseless to argue about that. Israel, as a state, successfully defended its right to exist. The Palestinians always lived there. In essence, a civil war is happening, not within the state of Israel, though, but within the Holy Land. It was the same back in the 1930s.

In the new phase of the war, a lot is based on lightning-fast and very brutal acts of provocation. Heightened aggressiveness is a characteristic of current world politics.

There is another war that seems to me to be an extremely unpleasant result of what is happening at the moment. I am referring to the division of Russians into those who live here and abroad. The highest achievement of perestroika was the fact that suddenly the borders opened up. We understood that a person living in any part of the world could be Russian. They are one of us here and can also be one of them there. They can travel and works anywhere. We speak the same language, share the same interests. There is a certain community, at least among that portion of our compatriots who are involved in culture.

Right now, an outburst of hysteria can be observed. A well-known man of letters writes an article about Europe, making an analysis from a Russian viewpoint. Another, no less well-known, writer responds from there, saying something like “What can you understand about Europe if you’re sitting in Russia?” A confrontation arises.

Division along the line of the border is beginning to stimulate hatred within the country. A thirst for revenge among those who reckon they are losers in some way. A sense of having lost, a feeling of dissatisfaction was a characteristic feature of the 20th century. Now it is coinciding with the borders being closed. The separation of Russians on this side of the borders and the other is developing into political confrontation. That is how ideas of foreign agents of influence from abroad arise. That is a tragedy, because the chief shortcoming of Soviet rule was that we were cut off from the world, that the border was hard to overcome. Consequently, Russian culture was divided into two parts from 1917 onwards. They reunited, and suddenly they are again starting to split apart. It’s a sad situation. Old conflicts are flaring up and that is affecting museum affairs as well.

Conflicts are re-emerging, as is the competitive struggle national and intellectual. The attacks on the Fabergé exhibition in the Hermitage is a clash of competitors in the museum field. People do not always understand what a museum is.

We are fighting for museums to not be perceived as a service. A museum has an important cultural mission, but should see to it that people are comfortable when they are there, that someone can buy a guidebook, get something to eat in the café… What is termed “museum services”. They are created for the convenience of visitors, then gradually begin to bring in money. And it’s there that competition arises. It existed before and is starting up again. Killing the existing structures is the desire of those who lost out yesterday.

We have been discussing with our colleagues from Italy and the USA other conflicts that the time has been presenting us with. A museum without visitors is always a museum. Its doors may be shut, but online it is open to absolutely everyone. Gradually a system is being created in which people feel a sense of belonging to the museum. They see events on the screen, the number of them grows.

Such accessibility provides an opportunity for new technologies and new interaction to develop, as well as a new type of services and business. Museums are discussing how to monetize what they are creating, and whether that ought to be done. Opposition also arises bound up with the concept of freedoms.

We are analysing what people like and what they don’t. Some need to be able to move around freely. In the Hermitage now that’s not allowed, which arouses irritation – “I want to…, I’m used to…” It turns out that a large number of people actually do need to be told where they can go in a museum like the Hermitage so that they do not get lost. There are visitors who require complete freedom. There are also those who need guides, signs, fixed routes so as to know how to go around the museum and how to get out of it.

There are limits to freedom that are connected with intellectual property. Today we are creating an online product in large quantities. A tour guide gives a lecture or conducts a tour. That belongs to the museum. If someone else puts that up on YouTube, they are infringing rights. Within a lecture, we show pictures and slides, knowing that the law permits that. In America, the laws treat the sphere of museum activities separately: there is less need to worry about copyright. We possess the rights to our collections. When we receive things from other museums, though, we need to obtain the rights to use them. On the one hand, the desire arises to make free use of what a museum gives, on the other there’s the need to protect its rights. To use some images, you have to obtain permission from the descendants of the artists. Today the most popular artist is Gauguin – he has no heirs.

What’s better – to waive your copyright or to defend your rights? There are advocates of both positions. Among our museum community, the Rijksmuseum takes a radical stance. It has announced that it not only allows everyone to make use of copyrighted materials but is even prepared to provide them in high quality. Since you can’t forbid people to use a reproduction of Vermeer’s Milkmaid on packets of milk, let it be a good-quality one. There is some sort of sense in that. Everything belongs to everyone. Still, money is involved somewhere all the same.

While there is as yet no general rule, however, there should be a system for protecting rights. And no-one has abolished the right of ownership.

We are trying to discuss all this within the museum community. Many arguments still lie ahead. All in all, it’s a question of freedom. One often hears that one person’s freedom ends where another’s begins. Nothing can be done about that. Whether it’s intellectual rights or the rules for visiting a museum. There have to be compromises and we are looking for them.

I often repeat that a museum is better than the world around it. Artefacts of various civilizations are gathered in the Hermitage. We remind people of them each time conflicts flare up. Heritage belongs to everyone and not to any individual person or any individual ethnic group. For that very reason, no people has the right to destroy cultural heritage, its own or that of others.

There is a whole set of acute problems for which a museum solution needs to be devised.

An exhibition is opening in the Hermitage devoted to objects that have been found on the Okhta headland. We are intending to hold a conference and discuss how the archaeological excavations can be museumified. The Okhta headland is a long-standing problem. In order to solve it, a compromise has to be found on the basis of museum experience. There are various ways of preserving architectural and archaeological monuments. Troy, for example, to which people compare the Okhta headland, is preserved, but it is made of stone. Some fairly difficult decisions had to be made about how to preserve it. We need to look at the experience, to settle matters of principle and not rush into a fight with cries of “We won’t let anything be touched!” Animosity and irritation go away when you start to discuss what can be done.

Culture cannot be a full-blown medicine, of course. Museums don’t brainwash anyone. They tell about history and make people think. That’s a means of reducing tension. Aggravations over cultural heritage can easily be exploited to political ends. First disputes arise, then political differences. Cultural heritage becomes a hostage.