Эрмитажные уроки музейных продаж

В Америке это называют изящным словом deaccession и считают нормальной процедурой. В России это называют распродажей и проклинают тех, кто допустил их как до Революции, так и после нее. В 2008 году на художественном фестивале в Палм Бич я выступил с лекцией «Deaccession как национальная трагедия», где на трагическом примере России показывал, что всякое ослабление принципа цельности коллекций ведет к непоправимым потерям. В период пандемии разговоры и действия по продаже музейных коллекций в США и даже в Европе возобновились. Поэтому новое расширенное издание этой книги сегодня актуально и уместно.

Говорить об этом снова важно еще и потому, что следы российского опыта упорно живут в сегодняшнем дне. Именно из истории советских музейных продаж и явилась безумная легенда о том, что в Эрмитаже висят копии, а все шедевры проданы куда- то за границу.

Такая история извлекается при каждой атаке, призванной ослабить автономию, которой пользуется наш музей. И это бывает часто. С другой стороны, историю продаж не раз вспоминали разные иностранные и русские «доброжелатели», предлагавшие в экономически трудные 90-е годы XX века продать что-нибудь из Эрмитажа — «ведь продают же семейное серебро, если нечего есть». Приходилось быть грубым.

За конкретной историей стоит важная культурно-политическая проблема — в какой степени народ и правительство могут свободно распоряжаться своим культурным наследием. Эрмитаж отстаивает позицию условности прав современников на культурное наследие. Иначе свое, но разонравившееся наследие будут уничтожать или продавать. У всех перед глазами не только Бамиан, Пальмира и Тимбукту, но и языческие скульптуры в руках первых христиан, уничтожение протестантами католических мадонн и разрушение большевиками православных церквей. Музей должен выступать хранителем искусства в острые периоды истории; для этого он и создан. Но дальше он включает все приобретенное в свой контекст, вживляет в свой организм и более не должен с ним расставаться. Эти позиции могут вызывать разногласия, но исторический взгляд на советские и многие другие продажи — важный аргумент в дискуссии, и я думаю — решающий.

Теоретически-практическим является еще один вопрос: в какой степени все те произведения искусства, о которых идет речь в этой книге, являются достоянием именно России, ведь большинство их не в нашей стране создано. Это тоже сюжет на тему, что такое музей. Музей — не склад и не сундук с сокровищами, как любит думать обыватель. Музей — это живой организм, который соединяет воедино все, что собирает, и исключить что-либо из него означает резать по живому. Поэтому рембрандты Эрмитажа — российские рембрандты, часть нашего культурного достояния так же, как и часть мирового культурного наследия, элементом которого вся наша культура является.

Продажа советским правительством российских художественных коллекций нанесла особенно сильный удар по Эрмитажу. Эрмитаж же первым стал говорить об этой печальной странице отечественной истории без публицистической истерии, спокойно и назидательно.

Эрмитаж на несколько месяцев вернул в свои стены «Благовещение» Ван Эйка, «Венеру с зеркалом», «Мадонну Альбу», «Афину Палладу» Рембрандта, сделав выставки проданных шедевров символом доверия между музеями и предостережением от повторения от возможного повторения таких безумий где-либо. Поэтому Эрмитаж имеет полное право открыть книгу о музейной катастрофе в России. Это наш гражданский долг.

Рассказанное в книге — лишь часть общей российской трагедии и остается только удивляться, что наше великое культурное наследие не только сохранилось, но и продолжает выполнять свою просветительскую миссию в национальном и мировом контексте.

При всем экстремальном размахе продажи 20-30-х годов являются частным проявлением проблемы отношения поколений к культурному наследию: вправе ли потомки распоряжаться им безраздельно, как своей безусловной собственностью. На бытовом уровне это как бы вопрос о том, можно ли продавать экспонаты для обеспечения музейных нужд. Глобально же речь идет о «завещании» человечества, о том, что культурное наследие, как и природа, дано нам не в полное распоряжение, а в пользование, с обязательством умножить и сохранить его для следующих поколений. Россия сталкивалась с вопиющими нарушениями этого принципа не единожды. Еще и сегодня Эрмитаж выискивает картины, проданные по воле императора Николая I, очищавшего музей от «второстепенных» вещей. Однако произведения были не второстепенными, а аукционы, слава Богу, проходили в России.

Мы уже забыли или пытаемся забыть о той атмосфере, в которой вынуждена была жить послереволюционная Россия. Эта атмосфера влияла на все общество без исключения — и на политиков, и на деятелей культуры, в том числе и на музейщиков. В стране, изолированной от мира и выкинутой из числа победителей в Мировой войне, правили голод и разруха. И вместе с тем напряженно ожидали скорых перемен к лучшему: казалось нужно только выдержать несколько испытаний и наступит светлое будущее. А ради этого можно пожертвовать многим. Слишком многим, как выяснилось впоследствии.

После массовых конфискаций и национализаций в руках государства скопилось множество антикварных вещей «третьего» и «четвертого» сорта. Естественным образом возникал вопрос: а не продать ли часть этого на Запад для того, чтобы использовать деньги на благо страны. Многим хотелось в это верить, и они верили. И продавали.

Коготок начал увязать. Советские торговцы жаждали денег, настоящих денег, больших денег. Власти требовали «нужную стране валюту». Музейщики были вынуждены принимать участие в отборе вещей для продажи, хотя бы уже потому, что не могли отказаться. (вспомним, чем могли грозить отказы). Впрочем, юридически и у музеев не было прав для отказа: государственной собственностью полностью распоряжалось правительство.

Однако дело было далеко не только в этом. Многим казалось возможным пожертвовать частью памятников, для того чтобы поправить музейные дела и «подачками» защитить базовые коллекции. Многие вспоминали старые времена, когда памятники культуры свободно перемещались по миру. Таким образом, кстати говоря, часть экспонатов попала в Россию.

Кроме того, общая культурная атмосфера была весьма враждебна к музеям. Политические власти видели в сотрудниках музеев осколки старого режима — недобитых дворян и чиновников. Художники-авангардисты проповедовали неприятие музеев и называли их «кладбищами искусства». Революционной эйфории противостоять было не легче, чем революционному насилию.

Опытные покупатели вели свою политику. Они отказывались приобретать средние вещи, требуя шедевров. За спиной аукционеров появились крупные фигуры тайных покупателей, предлагавших не только деньги, но и влияние. С большими деньгами начиналась и большая политика. Музейщиков перестали спрашивать вообще. Грубые и небрежные телеграммы требовали: «выдать...» Не сопротивляться этому было нельзя. Но и сопротивляться было трудно. Архивы хранят письма видных деятелей культуры в защиту коллекций музея. Бесконечные докладные записки и протесты писали директора Эрмитажа и крупнейшие искусствоведы. Но на них даже не отвечали.

В ход пошли другие способы. Есть легенды о том, что некоторые шедевры прятали, а подлинники заменяли копиями. Доказательств этому нет. Однако архивные материалы свидетельствуют о бесконечном затягивании работы по отбору. Есть немало примеров благородного саботажа. Эксперты-искусствоведы в подробных записках убедительно доказывали, что вся торговля организована неправильно, что оценки западных экспертов неверны, что разворачивается интрига с целью дешево выманить главные сокровища русских музеев. Язык цифр иногда помогал. Не исключено, что рассуждения о неправильных ценах сыграли роль в таинственном сохранении для Эрмитажа «Семейного портрета» Лоренцо Лотто. Музейщики пользовались любой, допущенной «Антиквариатом» опиской, лишь бы задержать выдачу шедевров. Чаще это не помогало, но именно играя на путанице в телеграммах, Эрмитажу однажды удалось вместо «Бокала лимонада» Терборха выдать для продажи Гюльбенкяну (а от него Вильденштейну) другую картину художника, хотя и прекрасную, но не сравнимую с этим знаменитым шедевром.

Музейщики искали возможные пути наверх. Классическим примером стало переданное Сталину по личным каналам письмо И.А. Орбели, просившего о защите восточных собраний. Сталин приказал прекратить изъятия из Отдела Востока. Вскоре прекратились и все продажи, Орбели был назначен директором Эрмитажа, а его заместителем ненадолго Т. Л. Лиловая, автор другого письма наверх. Конечно, важную роль сыграло изменение мировой рыночной конъюнктуры, хотя без стимула все могло еще долго продолжаться по инерции.

История распродаж изучена недостаточно, поэтому отрадно, что постепенно появляются все новые и новые серьезны исследования. Публицистические и политически заостренные издания, правда, уже сумели создать упрощенное представление о столь сложном процессе. Нужно быть очень осторожными даже с документами. Еще и сегодня публицисты с пафосом упоминают среди проданных «Семейный портрет» Лотто или Чесменскую чернильницу, которые, несмотря на наличие документов о подготовке их к продаже, давно находятся в постоянной экспозиции Эрмитажа.

Мне кажется важным уточнить еще одну деталь. Советские правители отнюдь не были неумехами, за бесценок спустившими музейные коллекции. Они сумели получить то, к чему стремились. Появился выход на западные рынки; был получен доступ к новейшим технологиям, в том числе и военным. Продажи отчасти помогли подготовиться к будущей войне. Об этом нужно говорить открыто, ибо преступление не в том, что продали невыгодно. Преступление в том, что с культурным наследием, с музеями обращались как с товаром на складе: государство распоряжалось памятниками культуры и использовало их для целей, не имеющих никакого отношения к культуре. Это принципиальная и очень актуальная, проблема.

Конечно же, можно считать случившееся исторической «местью» за массовые закупки лучших коллекций Европы Екатериной Великой и ее наследниками. Можно утешаться тем, что наши вещи, по большей части, находятся в хороших руках и доступны зрителю, что благодаря этому Эрмитаж «породнился» со многими музеями мира (а также и России через безвозмездные передачи). Но хотя пополнения из Музейного фонда и результаты археологических работ помогли Эрмитажу, несмотря на продажи, сохранить и упрочить свое законное место в мировой музейной семье, горечь от потерянного никогда не затухнет.

Нашей культуре был нанесен глубочайший урон. Нанесен сознательно, воплотив на практике порочную идею безраздельного права государства распоряжаться культурным наследием страны. Всякое обладание культурным наследием налагает на владельца, будь то государство, учреждение или отдельный человек, определенные обязательства и ограничения. Это крайне важный принцип, не совсем согласующийся со священным правом собственности, но необходимый для выживания мировой и национальных культур.

Сегодня мы должны извлекать уроки из событий прошлого и искать пути к тому, чтобы не допустить возможность их повторения. Популярная нынче идея, что музеи страны являются источником кассовых доходов бюджета порочна и связана с логикой тех трагических для нашей страны продаж.

Приоритетность бюджета свойственна не только России. Но Россия всегда дает крайние и потому наглядные образцы возможных результатов непродуманных действий. Никто не учится на собственных ошибках, но чужие уроки и ошибки иногда принимают во внимание. Я очень надеюсь, что подобное рассказанному в этой книге никогда больше не произойдет ни у нас, ни где-либо еще в мире.

Музеи должны быть неприкосновенны.

Михаил Пиотровский,

директор Государственного Эрмитажа, академик РАН и РАХ,

профессор, доктор исторических наук